Чтение онлайн

– Вон там он и засел, Кузя полоумный.

– Ну и зачем ты меня вызвал? Здесь работа для военной полиции.

– Мне - и легавым стучать?
– оскорбился татуированный.
– Западло! Да и чокнулся он, сто пудов. Все орал, что не может глядеть, как пеньки мучатся.

– Кто?

– Да пеньки, - терпеливо объяснял Волдырь, - ну эти, из цеха. Их паук до того заморочил, что точно, как пеньки стали. Побазарить не с кем.

– Паук?

– Да ты откуда свалился, в натуре?
– изумился собеседник.
– Идем, покажу.

Длинный зал производственного корпуса

заполняли стоявшие в четыре ряда высоченные стойки, выкрашенные в серый цвет. Наверху стоек крепились странной формы контейнеры, от них тянулись вниз блестящие яркие нити, концы которых болтались над наклонно стоящими на полу шестигранными рамами.

Перед каждой рамой - простой табурет с сидящим на нем заключенным. Лица людей отрешенно-отсутствующие, глаза пусты. Руки всех синхронно, как по команде, взлетают вверх, хватают нить, рывком сдергивают и крепят сложным узлом на раме. Завязав узел, снова вздымаются, продолжая раз за разом бесконечное размеренное движение.

А ведь правда, по команде! Из скрытого где-то динамика несется нечто вроде монотонной мелодии без слов. Руки работающих с точностью балерины совершают сложные эволюции в такт ей.

– Вон он, паук-то.
– Волдырь показал вверх. Пение издавал, оказывается, вовсе не динамик. Над дальними воротами цеха, невесть как держась на стене, растопырилось многоногое чудище - не то гигантский краб, не то и впрямь паук ярко-золотого цвета. Шевеля членистыми лапами и помаргивая многочисленными красными глазками, монстр широко разевал беззубый клюв, откуда раздавались заворожившие арестантов звуки.

– Он их и дурит, чтоб плели лучше свою тряхомуть.

– Что здесь производят?
– не мог понять я существо процесса.

– Там где-то у вояк штука торчит. Зеркало звать. Через нее сюда попадают. А это к нему запчасти. Сорок девять кусков - отражатель. Крякнет Зеркальце у фуражек - раз-два, и новое воткнут. Их тут до драной Феклы уже напасли, на два века вперед хватит.

– А ты таким замороченным стать не боишься?

– Что бояться? Мне-то уколов не делали. Должен кто-то порядок у пеньков держать. Фуражки ни в рабочую, ни в жилку носу не кажут - ссуть. Меня и оставили.

– А это не западло?
– полюбопытствовал я, памятуя кое-что из тюремных порядков по слышанным некогда разговорам бойцов батальона охраны.
– Вроде выходит, с легавыми сотрудничаешь?

– А!
– махнул рукой Волдырь.
– Зато пеньки сдохнут сегодня, а я завтра.

Безупречная логика, что говорить.

Я отправился в автомобиль передавать сообщение военной полиции. Начальница, мирно жующая, сидя на папке с бумагами, прищурилась на меня:

– Что, своими силами попытаться взять не желаешь?

– А!
– махнул я рукой в сторону расстрелянной охраны.
– Они сдохли сегодня, а я хочу завтра.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Какой это там Сашка считал, потому что ему будет легче, что он уже простился? Как бы не так! Может, и сошло бы. Но этот взгляд! Через все барьеры, через толпу - насквозь, через всё - прямо мне в глаза. Перестало существовать окружающее, исчезли люди, пропал аэропорт, осталась ты.

Ты не умеешь прощаться? А что же

ты делала?..

...Верный привычке провожать автобус или электричку, покуда они не скроются из виду, глядел и как растворяется в дождливой хмари самолет.

Ну, вот и все. Теперь уже на самом деле, окончательно все.

Люси, аки Юлий Цезарь, вершила четыре дела одновременно - носилась с авторучкой влево-вправо по капоту, отписывая очередную карту вызова, грызла холодный картофель-фри, обильно посыпая мелкими крошками кабину, слушала меня и пыталась разобраться с пилотом, куда нам все-таки поворачивать.

– Загородное шоссе, дом два. Паскер Донно Роберт Мария, - обратилась ко мне мышка, так и не договорившись с Патриком.
– Жутко знакомая фамилия. Это не тот эксплозивный психопат, что постоянно вены режет? Шурик, не помнишь? Мы с тобой вроде у него были.

Я внутренне усмехнулся знаменательному совпадению этих координат с адресом широко известного дурдома у себя на родине.

– Мне трудно тебе сказать что-нибудь путное. По такому адресу можно найти несколько сот больных, но у меня дома. А психопат не психопат и как его кличут - это не ко мне.

– Через почему?

– Пять лет санитарского стажа сказываются. Мышление навек санитарское осталось.

– Таки и что ты имеешь этим сказать?

– Я. Имею. Сказать. Первое. Не нужно пить пиво с Райзманом по полночи. У тебя уже акцент специфический. А бригаде притом всего бутылку принесла.

Второе. Про образ мышления. Врач - он что запоминает? Адрес, фамилию, диагноз. А санитар - морду и чем провинился. Вот и все, что я имел этим сказать и, доступным тебе языком выражаясь, ничего более чем. Э?

– Шура, если ты такой умный, то почему ты не богатый?

– Все мое богатство дома осталось.

– Ты про что?

– Да уж не про деньги.

Люси осеклась, так и не отпустив следующую злопакостную реплику, вертевшуюся у нее на языке. Шкурка на мордочке мышки передернулась в нервном тике, и она поспешила сменить тему разговора на достаточно нейтральную:

– Все-таки дикий грязнослов твой Волдырь.

– От вас, госпожа Рат, прямо-таки странны подобные речи, - вмешался Патрик, - при вашей-то специальности. Тут иной раз такое услышишь, чего и пьяный-то матрос не вымолвит. Да вы и сами, между нами говоря, иногда себе как позволите - позволите! Уши трубкой заворачиваются, осмелюсь заметить, мэм!

– Ну, я все-таки в письменной форме не сквернословлю, - заоправдывалась наша маленькая доктор. Я не вполне понял, что она хотела высказать.

– А что, можно не по своей воле выражаться, да еще письменно? Это что ж, тебя на заборах гадости писать заставляют? Как это? Приказные голоса слышишь, а, начальница?

– Да слышала как-то, - согласилась та, - от нашего главврача. Вот кто установочки дает!

– Да, - подтвердил я, - указивки одна другой хлеще. Ежели все выполнять некритично - точно к коллегам на лечение приплывешь. Но при чем тут ругань?

– Так ты не знаешь? А, это, наверное, до тебя было. Наши карточки, сам знаешь, особо-то не читают, потому как в нашей работе никто ни черта не смыслит.