Городу и миру
Шрифт:
Но Солженицын не толстовец, и он прагматизирует христианскую максиму:
"Что любовь все спасет - это христианская точка зрения и абсолютно правильная. И Толстой говорит в соответствии с нею. Но возражение мое состоит в том, что в наш двадцатый век мы провалились в такие глубины бытия, в такие бездны, что дать это условие: "любовь все спасет", это значит - вот сразу прыгай сюда, сразу поднимись на весь уровень. Мне кажется, что это практически невозможно. Я думаю, что надо дать промежуточные ступеньки, по которым можно как-то дойти до этой высоты. Сегодняшнему человечеству сказать: "любите друг друга", - ничего не будет... не выйдет, не полюбят. Не спасут любовью. Надо обратиться с какими-то промежуточными, более умеренными призывами. Один из таких призывов Саня Лаженицын высказывает: хотя бы не действовать против справедливости. Вот как
П: Значит, патетические призывы к любви папы Иоанна Павла II ни к чему не приведут?
С: Как не приведут? Христианство не может отказаться от своей максимы, христианство правомерно призывает к любви. И Папа Римский верно призывает к любви. Но Папа Римский стоит на высоте иерархической лестницы. Он выражает мысль как бы по поручению Христа. Да, христианство так и будет говорить, и верно будет говорить. Но когда мы спускаемся в бытовые области, то в ежедневном разговоре, в бытовом решении - призывать к любви сейчас, сегодня, это значит - не быть эффективным. Призывать к любви можно, но раньше того надо призывать хотя бы к справедливости. Хотя бы не нарушайте собственной совести, уж не любите, ладно, но не делайте против совести. Это первый шаг" (IX, стр. IV).
Однако и более узкий постулат: "...хотя бы не делай другому того, чего не хочешь, чтобы сделали тебе", - перестает быть абсолютом, "когда мы спускаемся в бытовые области". Мы не хотим, чтобы коммунисты пришли и навели свой порядок у нас, но мы идем на Гренаду и наводим там справедливый, с нашей точки зрения, порядок. И жалеем, что не навели его в свое время на Кубе, во Вьетнаме, в Никарагуа, в России. И мы правы, жалея об этом. Правы перед людьми, перед собственной Совестью, для верующего перед Богом. Так что от выбора, от своего, личного (для одних, имеющих преимущество, - с опорой на Бога; для других, более одиноких, - с опорой на собственную Совесть) наполнения понятия справедливости и справедливого действия нам никуда не уйти.
В заключение этой главы мы обратимся к некоторым суждениям одного из наиболее благожелательных западных исследователей творчества Солженицына Жоржа Нивa в его книге "Солженицын" (пер. с французского в сотрудничестве с автором С. Маркиша, изд. OPI, Лондон, 1984; в дальнейшем - источник XIV).
Непосредственное отношение ко всему изложенному мною выше имеет следующее высказывание Ж. Нивa: "Да, кое-что в нем раздражает - рвение прозелита, манихейство, опасно обнаруживающее себя в ненависти к Западу, который, однако же, спас его своими печатными станками" (XIV, стр. 223. Выд. Д. Ш.).
Там, где Ж. Нивa видит "рвение прозелита" и "манихейство", я вижу хорошо отстоявшуюся убежденность опыта, личного, книжного и исторического. Благодарность Западу за спасение, свое и Сахарова, была высказана Солженицыным несколько раз: мы это цитировали. Но самое главное, что нет ненависти к Западу! Есть страстная прикованность к его судьбе, страх за него, непреодолимое стремление предупредить, разбудить, побудить к самозащите против отчизны Солженицына! Все это, вероятно, звучит слишком настойчиво и даже навязчиво для утонченного западного слуха, бегущего психологического дискомфорта. Но повторю только что процитированные мною слова Солженицына, обращенные к Бернару Пивo:
"Куда, вам, Западу, спасать нас? Вы только себя сберегите. Вы только сами не сдайтесь. Пожалуйста, только не спешите стать на колени, как сегодня становятся ваши демонстранты в Западной Европе. Лишь бы Запад как-нибудь удержался, устоял"! (Выд. Д. Ш.).
Это похоже на ненависть? Это - очередная (никогда, по любому поводу, не упускаемая из виду) апелляция к Западу о необходимости для него защищать свою свободу. Это, как и в солженицынском предисловии к "Истории либерализма в России" В. В. Леонтовича (ИНРИ, Выпуск 1, ИМКА-Пресс, 1980), - неиссякающее желание, чтобы либерализм был упругим, мужественным, боеспособным, чтобы он не подменялся радикальным квазилиберализмом, обезоруживающим свободу и влекущим за собой тотал.
"Солженицын осуждает всеобщую и смертоносную 'гонку материальных благ' как на Востоке, так и на Западе, насмехается над евроцентризмом, предполагающим, что у всех человеческих культур только один путь: непомерная индустриализация и правовая демократия (развитие
индивидуума ограничивается лишь крайними пределами его прав)", - говорит Жорж Нивa (XIV, стр. 244).Солженицын (мы это цитировали) высказывает иногда опасение, что путь правовой демократии не универсален и не типичен для человеческой истории. Но гораздо чаще и определенней говорит он об ужасе неправового строя. Он постоянно размышляет о тех социально разумных и нравственно здоровых пределах, которыми должны быть ограничены (он хотел бы, чтобы внутренне: духовно, нравственно-самоограничены) права индивидуумов, меньшинств, множеств, социальных институтов. Он везде говорит о демократическом праве как о предпосылке здорового существования индивида и общества, как об условии такого существования, необходимом, но не достаточном и не единственном. Право, по его убеждению, должно корректироваться и предопределяться требованиями нравственности, справедливости, цивилизованного выбора. Речь всегда идет о выборе духовно, экологически и социально наилучшего пути, для Солженицына предопределенного христианскими постулатами.
"Величие Солженицына в том, что избранная им самая общая точка зрения, склонность его к теократии, призыв к самоограничению, обращенный ко всем нациям, - все сопряжено с человеческой личностью" (XIV, стр. 224. Выд. Д. Ш.).
Но мы только что видели: Солженицын решительно, декларативно отрицает в себе "склонность к теократии". В его изданных произведениях нет ни слова о желательности теократии, но лишь о необходимости духовного влияния религии на человека и общество (в том числе и в его обращениях к православной церкви и ее деятелям). Ж. Нивa приписывает Солженицыну "презрение к правовым формам гражданского общества" (XIV, стр. 225), отождествляя его в этом со славянофилами и Победоносцевым. Но ни в публицистике (перелистайте уже рассмотренные нами материалы), ни в "Красном колесе" нет этого презрения! Он неустанно проповедует правовые формы, слитые с духовностью, нравственностью, экологической целесообразностью и защищенностью от посягательств насилия и бесправия. Но, повторяю, юридическое право он считает лишь предварительным условием более важного, с его точки зрения, процесса-состояния: нравственного, духовного самосовершенствования личности и общества.
Да и сам Ж. Нивaнесколькими страницами позже (XIV, стр. 230) говорит о том, что Солженицын ратует "за возвращение западному миру его утраченной мужественности". Но ведь это и есть борьба за Запад: он нигде и никогда не настаивал на отказе Запада от демократического права - он жаждет увидеть сочетание этого права с мужественностью, мудростью и духовным ростом. Говорит он и о необходимости защиты Западом его цивилизации.
Солженицын, по Ж. Нивa, "отчаивается в Западе, которому он сулит 'февраль 17-го', и отчаянно цепляется за славянофильское видение России, чтобы не впасть в исторический пессимизм" (XIV, стр. 230).
Не касаясь в своей работе "Красного колеса", замечу, что трудно представить себе меньшую степень идеализации ушедшей России, чем в "Октябре 16-го" и в "Марте 17-го". Запад же Солженицын непрерывно предостерегает и будит, чтобы уберечь его от Октября 17-го. Он боится западной политической и нравственной дестабилизированности и беззащитности перед экспансией и демагогией, потому что, согласно его опыту, за растянувшимся Февралем идет Октябрь.
"Возможно, впрочем, - пишет Ж. Нивa, - что в глубинах публики его воздействие гораздо более значительно, чем можно подумать, судя по откликам западной интеллигенции. Возможно также, что он совершил роковую (почему же "роковую"? Счастливую, если это действительно ошибка!
– Прим. Д. Ш.) ошибку, составив себе представление о Западе лишь по некоторым внешним знакам упадка" (XIV, стр. 230).
Дай Бог - и первое, и второе. Но у меня есть сильные опасения, что относительно мировой, в том числе и западной, ситуации Солженицын прозорливее, чем Жорж Нивa.
"Как бы то ни было, в области политики Солженицын "мономан", а к мономанам прислушиваются только тогда, когда их правоту подтверждает катастрофа" (XIV, стр. 230-231).
Солженицын не мономан: у него нет ни готовых, бесповоротных, однозначных оценок прошлого, ни категорических рецептов для будущего. Он постоянно пребывает в напряженных поисках того провиденциального высшего смысла, который, по его убеждению, присутствует скрыто от нас (до поры, до времени) за историческими событиями. Уверен он лишь в одном: что все должно послужить к нашему духовному возвышению, иначе - погибель.