Городу и миру
Шрифт:
– Очень сложно будет это... японцы не могут понять...
– Но тогда... придется дорого заплатить личным опытом.
– Верно.
– Заплатят и поймут, и повернут, но этот личный опыт может быть очень тяжел, огромные жертвы несет.
– Поэтому предупреждаете, но что поделаешь?
– Сколько можно, мы говорим из мира страдающего. Конечно тем, кто страданий этих не знал, всегда трудно понять.
– Но все же будем надеяться на оптимизм, который у японцев есть... Но все равно, наша речь из другого мира.
– Дай Бог, она бы дошла не слишком поздно" (II, стр. 291-292. Выд. Д. Ш.).
Пребывание Солженицына в Париже весной 1976 года богато множеством выступлений, французские средства массовой информации, организующие эти выступления, традиционно симпатизируют левой части национального политического спектра. Естественно поэтому, что интервьюеры газеты "Франс суар" (март 1976; II, стр. 316-320) настойчиво стремятся познакомить своих читателей со взглядами Солженицына на западные компартии. Отсюда вопрос:
"Считаете ли Вы, что критическая позиция, занятая западными компартиями по отношению к
Одним из самых существенных, принципиальных и обнадеживающих расхождений между западными (в данном случае - французскими) и советскими коммунистами является, по мнению собеседников Солженицына, отказ компартии Франции от пугающего интеллигенцию догмата диктатуры пролетариата. Солженицын предлагает рассмотреть этот отказ в двух аспектах: в плоскости риторики, которую он называет "коммунистическим жаргоном", и в плоскости историко-политической реальности. Исследование этих обеих плоскостей вопроса решается Солженицыным таким образом, что его взгляд на данную проблему не может быть легализован в СССР, прежде чем осуществится тот отказ советских правителей от коммунистической идеологии, которого добивался Солженицын еще в "Письме вождям". Он говорит:
"Если оставаться в пределах жаргона - отказ французской коммунистической партии от диктатуры пролетариата есть страшная измена не только ленинизму, но и марксизму, потому что диктатура пролетариата - это стержень, основа учения самого Маркса, а не только Ленина. Казалось бы, после такого отхода сама французская компартия должна была бы снять с себя звание "коммунистической". И во всяком случае прекратить всякие братские сношения с другими компартиями. Казалось бы, московское руководство должно было бы гневно проклясть вашу коммунистическую партию, предать ее анафеме, исключить из коммунистического движения всего мира, а вместо этого мы видим, что ваши коммунисты довольно мирно посылают делегацию на 25-й съезд, ну с маленьким жестом, что "не верят в генерального секретаря". В чем же тут дело? почему при такой колоссальной измене сохраняется дружба? А вот тут мы должны перейти в область действительности. На самом деле никогда никакой диктатуры пролетариата не существовало на практике ни в одной стране и ни одного дня. И в Советском Союзе с самого первого момента (с октябрьской революции) пролетариат оказался классом обманутым, и даже в первые недели революции коммунисты расстреливали рабочих из пулеметов, когда те хотели свободного выбора фабричных комитетов. Пролетариат в СССР никогда не был правящим классом, а всегда угнетенным. Против рабочего класса были направлены и драконовские законы. Рабочий класс никогда не имел права забастовки. На самом деле, в области действительности, речь идет о диктатуре даже не партии, а о диктатуре партийной верхушки. А она не только осуществлена с первого дня октябрьской революции, но заложена в самом строении ленинской партии, так что с 1903 года, когда эта партия создалась, она не могла и не имела целью установить никакой другой режим, кроме диктатуры своей верхушки" (II, стр. 316-317).
Здесь я позволю себе прервать Солженицына. Партия коммунистов "не могла и не имела целью" установить диктатуру пролетариата не только потому, что в ленинской работе "Что делать?" (1903 г.) и гораздо раньше - в "Коммунистическом манифесте" Маркса и Энгельса (1848 г.) и в первых уставах организованного ими "Союза коммунистов" (1850-е гг.) - была постулирована власть верхушки компартии ("авангарда пролетариата"), а не всего рабочего класса. "Диктатура пролетариата" (плоха она или хороша) не может быть построена в принципе. Пролетариат - не правящий, а производственно-исполнительный класс. В общедемократическом социальном контексте он может успешно защищать и отстаивать свои права. Там же, где безраздельно господствует верхушка единственной партии (будь эта верхушка даже вся персонально выдвинута из числа пролетариев, чего никогда не было и быть не может: для руководства, даже плохого, нужно соответствующее образование), рабочий класс так же бесправен, как все остальное общество, кроме вершины иерархии. Исключительная тройная: идеологическая, политическая и экономическая - централизующая монополия какой-то одной силы несовместима с торжеством гражданских свобод даже для одного только пролетариата. Поэтому "диктатура пролетариата" никогда из сферы "коммунистического жаргона" в сферу действительности не переходила и перейти не может. И сущностное расхождение между коммунистами, оперирующими и не оперирующими этим термином, на самом деле отсутствует, что и констатирует Солженицын(.
На XI съезде РКП (б) (1922 г.) делегат компартии Польши, вызвав единодушное одобрение присутствующих, назвал коммунистические партии некоммунистических стран "партиями государственной измены". Солженицын не вспоминает об этом злободневном поныне эпизоде, но приводит аналогичный пример, имея в виду забытое его собеседниками высказывание Мориса Тореза:
"Вы, может быть, помните, что еще до Второй мировой войны вождь французской коммунистической партии заявил, что никогда ни один французский коммунист не поднимет оружия против Советского Союза. Вот это заявление с тех пор никогда не было опровергнуто, от него никогда не отошли. Вот вы можете задать французским коммунистам вопрос: если возникнет вооруженное столкновение с Советским Союзом, будут французские коммунисты - французами или коммунистами? Если - коммунистами, значит остается в силе заявление, они никогда не будут воевать против наступающих советских войск и, наоборот, они охотно должны входить в администрацию оккупации. А если они французы, тогда они должны теперь заявить, что в случае советского нападения они будут до последней капли крови воевать за Францию!" (II, стр. 318).
Интервьюеры выражают сомнение
в том, "что коммунизм может распространиться как массовое явление во Франции... так как французы очень ценят свою свободу", в том числе - и молодые коммунисты (II, стр. 318-319). Солженицын сомневается в том, сохранена ли французами воля к защите своей свободы, готовность идти ради свободы на "испытания(, жертвы и горе" (II, стр. 319). Следующее замечание в очередной раз свидетельствует, что Солженицын не может смириться с господством своей страны вне ее пределов (все та же антишовинистическая позиция):"Европа с 45-го года в общем ничего для защиты свободы не делала. И она спокойно относится к тому, что вот совсем рядом нет свободы. В Восточной Европе нет свободы! Ну как же ваша молодежь так свободно перенесла оккупацию Чехословакии, оккупацию Венгрии? Если они так преданы свободе, почему они не пошли ее защищать?" (II, стр. 319).
За этим следует такой диалог:
"- Французская молодежь не осталась равнодушной, они ходили протестовать и к советскому посольству.
– Но это не изменило ни на волос хода событий. А когда наступит опасность и для Франции, если только будут ходить и волноваться... тоже толку не будет" (II, стр. 319-320).
Солженицын предполагает, что когда-нибудь эта опасность может наступить. И печется не только о "твердости духа" французов, но и об их воле к действительному сопротивлению. Вместе с тем собеседники Солженицына правы, когда замечают, что в условиях заведомой и априорной капитуляции правительств Запада перед советским удушением Венгрии и Чехословакии молодежь Франции сама по себе ничего не могла сделать, кроме как выразить свой протест:
"Это очень сложно, потому что с одной стороны молодежь волновалась, а с другой стороны правительство и коммунистическая партия были объективными союзниками, так как они хотели сохранения статус-кво" (II, стр. 320).
В отношении к СССР активно мыслящей и политически деятельной части современных западных обществ одну из ведущих ролей играет западная наука об СССР, так называемая советология.
Мы, прибывшие на Запад (в том числе и в Израиль) из СССР разными путями и по различным побуждениям, встречаемся с советологией в весьма разнообразных ролях: как читатели советологических трудов (переведенных и не переведенных на русский язык) - читатели, иногда восхищенные и благодарные, иногда ошеломленные и разочарованные; как объекты опросов и анкетирования (предметы так называемых "полевых исследований") со стороны советологов; как авторы статей и книг того же советологического жанра, в счастливых и сравнительно немногочисленных случаях переводимых на иностранные языки; как штатные и внештатные сотрудники западных советологических центров. За десять с лишним лет, истекших после произнесенного Солженицыным в Стэнфорде 24 мая 1976 года "Слова на приеме в Гуверовском институте" (I, стр. 269-275), положение в советологии в существенной степени изменилось: появились новые ценные западные исследования, написаны и в ряде случаев переведены на иностранные языки значительные (иногда - очень) исследования эмигрантов и изгнанников из тоталитарного мира. Я не буду перечислять здесь работ и авторов, ибо сейчас меня занимает не положение в советологии как таковое, а еще одна грань отношения Солженицына к проблеме "Россия, СССР и Запад". Отмечу лишь два момента. Первый: при несомненном наличии ряда высоких взлетов советологической мысли, массовая, валовая продукция соответствующих научных учреждений все еще насыщена многообразными иллюзиями и предрассудками, которые (то ли по искреннему заблуждению, то ли из конъюнктурных соображений) подкрепляются и культивируются некоторыми советологами-иммигрантами. Второй: нынешняя чрезвычайно энергичная и многосторонняя работа советского руководства над повышением своего престижа на Западе (повышением без существенных перемен и уступок) требует от советологов многократного увеличения зоркости и внимания. Солженицын пока что еще ничего не сказал об этой, на мой взгляд, до сего времени преимущественно косметической активности советских "вождей", но его замечания более чем десятилетней давности относительно западной советологии обретают сегодня дополнительную актуальность.
Солженицын-писатель, совмещающий в себе в одних и тех же книгах историка, публициста и художника(, многим обязан западным историческим архивам, хранящим русские и советские документы, западным собраниям русской и советской периодики и литературы.
В очень интересной и благожелательной (что бывает не часто) статье А. Воронеля "История и современность" (ж-л "22" № 50, стр. 134-167) - одной из ряда обещаемых им статей о Солженицыне - сказано о русско-еврейской аудитории писателя: "Мы, как и весь остальной мир, находимся на периферии его внимания и не составляем существенной части аудитории. Он пишет не для нас." (выд. А. Воронелем). Это очень распространенное мнение, и сам Солженицын не раз подчеркивал, что пишет он прежде всего для своего народа. Но такова особенность его мировосприятия, его видения судеб своего народа, что весь нынешний мир находится в поле его зрения и он пишет для всех (о чем он тоже не раз напоминает). Даже тогда, когда он пишет, казалось бы, только о России или о СССР, иноземная периферия его проповеди или повествования освещена очень ярко: он упрямо, в ее же собственных интересах, требует от нее внимания к русскому и советскому опыту, к сходным грозным симптомам в столь различных, на поверхностный взгляд, судьбах. Но Солженицын очень часто обращается и непосредственно к западной (к мировой) аудитории, и тогда с хорошо освещенной периферии его внимания она перемещается в самый центр. Так было в размышлениях Солженицына о западном радиовещании на СССР, которые мы только что рассмотрели. То же происходит и в монологе 1976-го года, посвященном западной советологии. Солженицына радует обилие научных учреждений и большое число ученых, занятых в США исследованием истории России, истории и современного бытия СССР. Однако он замечает: