Голубой дом
Шрифт:
Потом она надела жакет и взяла свою сумочку. Вернувшись к остальным, она сослалась на визит к парикмахеру и распрощалась. Коснувшись губами худой щеки Симона, она подумала: «Я узурпаторша любви. Я обманом захватила место в семье Хоффман».
Выйдя на улицу, Майя торопливо направилась в сторону Люксембургского сада. Она подумала: что, интересно, чувствуют приемные дети, когда уже взрослыми узнают, что их родители — на самом деле не настоящие? Скорее всего, разочарование, огромную пустоту, сожаление. Но ее собственная ситуация была еще более ужасной. Разве Симон и Ольга приняли бы ее, если бы не кровь Алена в ее жилах? Смогли бы они полюбить дочь немки, не смешайся немецкая кровь с еврейской? Вероятнее всего, никогда! «Я понимаю, —
Она прошла сквозь массивные решетчатые ворота Люксембургского сада и оказалась в тишине деревьев. Она почувствовала себя защищенной, увидев привычные аллеи, клумбы, скамейки. Она дошла до зеленой деревянной палатки и купила пакетик конфет. Она чувствовала себя ребенком.
Маленькие игрушечные кораблики, скользящие по пруду, были в точности такими же, как раньше. Наблюдая за стариками, осторожно расправлявшими паруса и мачты узловатыми руками, Майя представляла их мальчишками, которыми они когда-то были — хотя она сама в то время еще не появилась на свет! Время не торопится, когда знаешь, чем его занять! Вкус шоколадного медвежонка с мармеладной начинкой тоже совсем не изменился. Майя положила в рот еще одну шоколадную фигурку и подумала: «Смогу ли я и дальше спокойно смотреть им в глаза, если ничего не расскажу? Смогу ли я и дальше позволять любить себя, обнимать и целовать членам этой семьи, к которой я уже не принадлежу? Смогу ли я молчать, слушая как Ребекка рассуждает о своих еврейских предках? Осмелюсь ли я сидеть рядом с теми, кто читает Тору? Смогу ли повторять слова kaddish, поминальной молитвы, которую будут петь торжественными голосами, когда придет черед Симона и Ольги упокоиться в земле? Смогу ли по-прежнему жить с высоко поднятой головой, зная обо всем? Почему именно сейчас я ощущаю себя такой потерянной? Если я умру прямо здесь, то, по крайней мере, унесу с собой тайну моего рождения».
Скомкав пустой пакетик в руках, Майя снова ощутила смешанное чувство несправедливости и покорности судьбе.
День прошел. Мои слезы иссякли. Что я знаю о своем будущем? Если завтра смерть разрушит мое существование, это будет непоправимо, чего нельзя сказать о правде моего происхождения. У меня нет другого выхода, кроме как хранить в тайне то, что я недавно узнала о себе. Ради моих дорогих стариков, которые скоро нас покинут, ради моих дочерей, которые беззаботно радуются жизни, я научусь обманывать. Компенсировать ложь любовью и самоотдачей. У меня действительно нет выбора.
Глава 32
— ЧУВСТВУЮ себя дважды покинутой! Мне достаточно было узнать, что Ален — не мой отец, чтобы все рухнуло как карточный домик! Моя семья оказалась призрачным сном, в котором я жила всю жизнь! У меня не было никакого права войти в семью Хоффман! Я присвоила себе чужих родственников, обманом украла их любовь…
— Но у кого ты ее украла? Разве у Алена были другие дети?
— У него были двоюродные племянники…
— Ты не занимала ничье место. Ты и сама знаешь, что любовь необъятна, ее хватает на всех…
— Расскажи мне обо всем, Архангел, мне так нужно знать правду!
Суриаль вздохнул так глубоко, что белая повязка на его груди, казалось, вот-вот разорвется. Накануне вечером его перевели из реанимации в обычную палату кардиологического отделения.
— Как же тебе обо всем рассказать?
С чего начать?— С самого начала.
— Это нелегко. Большую часть жизни я пытался забыть прошлое. Мысль о том, что придется его воскресить, давит на меня почти физически…
— Но у тебя нет другого выбора, кроме как рассказать мне обо всем! Подумай обо мне — у меня тоже нет иного выбора, кроме молчания! И мне еще тяжелее — ты один, а у меня дети…
— Да, я знаю…
Архангел закрыл глаза.
— Кстати, раз уж я об этом заговорила… у тебя есть другие дети?
— Нет, ты — единственная. Моя единственная любовь.
Майя смутилась и отвела взгляд. Как этот человек может говорить в такой бесстыдной манере? Она не хочет его любви! Он ей совсем чужой!
— Я хочу знать: почему ты не признавал своего отцовства и почему ни Ева, ни Ален мне никогда об этом не говорили? Я хочу понять: почему после смерти Алена ты бросил меня? Тебе не кажется, что это вполне законные вопросы?
— Да, конечно…
— Когда я пришла к тебе, я просто хотела узнать, отчего умер Ален. Я думала, что ты его убил…
— Я знаю. Ты сама мне говорила…
— Так отвечай же! В конце концов, я спасла тебе жизнь! Если бы я тогда не пришла…
— Можно сказать и по-другому: если бы ты не пришла, у меня не было бы приступа. — Архангел улыбнулся.
— Кто знает. Он мог случиться в любое время. Например, ночью, когда ты был бы один…
— Я бы тебя попросил опираться на факты, а не на предположения и уж потом меня упрекать. Существуют тысячи всяких «если». И ничего хорошего в них нет. Они способны только вызывать бесконечные сожаления. А это разрушает.
— Кому это знать, как не мне. Не отвлекайся. Именно факты я и хочу услышать.
— Да, ты права. Даже песочные часы иногда ускоряют бег… Что мы знаем о том, сколько времени нам отпущено? Теперь, когда мне уже довелось побывать мертвым, я понял, как быстро настоящее может превратиться в будущее, за которым уже ничего нет…
— Ну так говори же! Иначе я и сама тут загнусь, так ничего и не узнав!
— Твое существование ни для кого не секрет: я столько говорил о тебе! Есть люди, которые прячут свою боль. Но мне нужно было говорить о ней. Она была моей музой…
— Ты совсем как Ева! Ваши страдания вас вдохновляют! Вам обоим надо бы обратиться к психоаналитику, — съязвила Майя.
— Так я и обратился. Но, к сожалению, несколько поздновато… Это было пять лет назад. Кстати, позвони ему и расскажи, что со мной случилось. Да, и, конечно, скажи ему, кто ты.
— Между прочим, я и сама этого пока не знаю.
— Никаких неожиданностей больше не будет. Ева — действительно твоя мать, и ее кровь течет в жилах твоих детей.
— Ты думаешь, мне приятно об этом думать? Что в жилах моих дочерей течет ее проклятая арийская кровь, которую уже не оправдать примесью еврейской?
— Ты не изменилась! Все такая же вспыльчивая! Мне так приятно видеть, как ты на меня похожа! — растроганно сказал Суриаль.
— Какое счастье! Теперь я смогу смотреться в тебя как в зеркало.
Ее саркастический тон явно задел Суриаля.
— Можешь видеть во мне кого хочешь, Майя, — отца или друга. Только не будь такой резкой. Это единственное, о чем я тебя прошу.
— Отцом для меня всегда будет Ален!
— Я знаю, что никогда не займу его место. Впрочем, я на это и не претендую.
— Я никогда не буду любить тебя так, как моего отца!
— Да, я понимаю… Поплачь, Майонетт, это к лучшему…
— Ты говоришь, как Ева. Но она никогда не называла меня Майонетт. Когда она была в особо хорошем расположении духа, то говорила «дочурка». Иногда она называла меня mein Schatz, но в такие моменты думала больше о своей матери, чем обо мне…
— Ах, Ева! Жестокая Ева! Тиран моей жизни!
— Но ты освободился от нее, когда оставил нас…
— Не так-то просто избавиться от цепей тирана, Майя! Когда рвешься изо всех сил, они оставляют раны, которые не заживают всю жизнь. Эмоции ни к чему не приводят — либо утонешь в слезах, либо взорвешься от ярости. Чтобы найти ключ, который откроет дверь темницы, нужен разум.