Голубой дом
Шрифт:
— Именно. Вы знаете, что это сложная операция?
— Нет, доктор Бенамер мне сказал, что она достаточно проста… Хотя я сомневаюсь, что операция на сердце…
— Теоретически подобное вмешательство несложно, это правда. Но сама процедура трудная. Представьте себе, что нужно заменить участок трубопровода, и притом чтобы вода не переставала течь. Для этого нужно отвести жидкость по запасной трубе. Применительно к операции это значит, что кровь, питающая сосуды мозга и другие артерии, не должна останавливаться. Для этого применяют так называемую экстракорпоральную циркуляцию…
Майя не понимала, куда он клонит. Она
— Через подвздошную вену, — продолжал врач, указывая на область паха, — кровь выводится из тела, потом насыщается кислородом и снова вливается в артерии. Одновременно с этим останавливают сердце…
— Вы остановили ему сердце! — не веря своим ушам, воскликнула Майя. Для нее это прозвучало особенно жутко.
— Да, понизив температуру тела примерно до двадцати градусов.
— Я не знала, что можно вот так остановить сердце… И после операции он пришел в себя?
— Да. Самым сложным моментом в случае с вашим отцом было то, что кровь полностью прекратила циркулировать. Иначе говоря, на двадцать минут все жизненные процессы остановились. Мозг был защищен благодаря холоду. Когда все идет нормально, примерно в девяноста процентах случаев мозг не повреждается и аорта вновь начинает питать кровью мозговые сосуды.
— А в случае с моим отцом что произошло?
Майя почувствовала слабость во всем теле. Она бы с удовольствием выпила чашку кофе и съела круассан. Врачам стоило бы беседовать с родственниками больных за столом на кухне, а не в коридоре, где трудно устоять на подкашивающихся ногах.
— Как я уже говорил, ваш отец приходит в себя медленнее, чем обычно. На данный момент нет поводов для беспокойства, потому что, разумеется, действуют факторы сильного наркоза и временного прекращения циркуляции крови. Просто нужно проявлять осторожность.
— А что может случиться?
— Возможно, придется делать внутримозговое вливание…
— Это очень рискованно?
— Прежде чем обсуждать степень риска, нужно сделать повторную электроэнцефаллограмму чтобы заново оценить ситуацию.
— А потом?
— Позвоните мне сегодня во второй половине дня, и я надеюсь, что смогу сказать вам больше.
— До которого часа вы пробудете здесь?
— Примерно до восьми вечера. Если все будет хорошо.
— Вот как? Но ведь вы здесь со вчерашнего утра. Неужели вы не устали?
— Обычное дело для больниц — ужасающая нехватка врачей и медсестер. Все упирается в бюджет… А сейчас езжайте домой.
Он слегка улыбнулся и пожал ей руку. Но Майя чувствовала, что мысли его где-то далеко.
Несмотря на толстую стеклянную дверь, Майя слышала тонкое попискивание реанимационной аппаратуры. Она спрашивала себя, как можно изо дня в день находиться между жизнью и смертью и как врачи и медсестры могут переносить такой стресс. Люди, работающие в больницах, всегда вызывали у нее восхищение.
В зале прибытия Южного Орли Майя лихорадочно ждала самолета компании «Эйр-Либерте». Наконец за спинами спешащих деловых людей она заметила Мориса. На нем была вельветовая куртка, несмотря на тридцать градусов в тени. Майя улыбнулась. Жители Юга всегда представляют себе Париж холодным и дождливым, даже летом. Морис обхватил ее лицо ладонями и прижал губы к ее губам. Его поцелуй
был жадным и страстным.— Я страшно соскучился по твоим губам. И еще мне хочется обхватить твои груди прямо здесь… Мне тебя так не хватало!
— И мне тоже тебя не хватало. Спасибо. Спасибо, что приехал, любовь моя.
В номере отеля на рю дю Бак Майя стояла, обнаженная, напротив Мориса. Он опустился на колени и поцеловал завитки волос на ее лобке. Майя чувствовала, как руки Мориса обхватили ее ягодицы и одновременно его язык раздвинул створки ее половых губ… Она застонала от удовольствия. Морис прижал ее к стене, и они занялись любовью стоя. Их движения были лихорадочными и торопливыми, и Майе это нравилось. Потом ее тело резко содрогнулось в глубоком оргазме, и она, скользнув по стене, осела на пол. Переводя дыхание, она смотрела на свои трусики и лифчик, отброшенные в угол комнаты, и чувствовала себя так, как будто заново родилась. Она улыбнулась Морису, растянувшемуся на кровати.
— Ты изменил всю мою жизнь, — сказала она, поднимаясь и нежно обнимая его.
— Расскажи мне обо всем, — прошептал он, гладя ее по голове.
В десять вечера они приняли душ и вышли из отеля. Обнявшись, прошли по бульвару Сен-Жермен до «Кафе де флор». Терраса кафе была переполнена. Обычно в конце августа в литературных кафе полно туристов, приехавших со всего света. Как обычно, бродячий артист, которого Майя про себя называла Индианой Джонсом, показывал те же номера. Морис, который увидел его впервые, был в восторге. Внутреннее помещение кафе, в отличие от террасы, было абсолютно пустым. Майя и Морис устроились на обтянутой красной кожей банкетке и заказали два салата карчиофи и два бокала белого вина.
— …Ты бы видел, до чего странный дом у Архангела! Что до него самого, у меня такое чувство, что он остался верен своим идеалам… во всяком случае, на свой лад. Он довольно известная фигура в рекламном бизнесе, ты знаешь.
— Многие люди из поколения шестьдесят восьмого не смогли потом найти себе места в жизни, тем более подняться так высоко…
— Вот именно. Но что касается Архангела, то, несмотря на свою известность и успех, он сохранил этакий пофигизм. И всю свою оригинальность. Он производит впечатление полностью свободного человека! Это ведь редкость, не правда ли?
— В случае с ним меня это не удивляет. Он был действительно искренним… Расскажи что-нибудь еще. Он ведь тебя не узнал?
— Нет. Заметь, я его тоже не узнала! Но что меня поразило — это та нежность, с которой он взял меня за руку… Теперь я лучше понимаю… Все произошло так быстро, и я толком не успела ничего почувствовать… а потом все исчезло… странно, правда?
— Ему полегчало, когда он тебя увидел?
— Не знаю. Но он был счастлив, это точно! О, Морис! Я молюсь, чтобы он выжил!
Морис обхватил ее голову руками.
— Что-то не так, Майонетт?
— Это ужасно! У меня такое ощущение, что я предала своего отца… настоящего. То есть Алена. Не то чтобы я испытываю к Архангелу дочернюю любовь… Впрочем, еще слишком рано… Но у меня двойственные чувства: с одной стороны, я его уже люблю, с другой — ненавижу. Потому что из-за него Ален перестал быть моим настоящим отцом.
— Это естественно. Такое потрясение… Тебе нужно примирить эти противоречия, привести в порядок эмоции… Ты расскажешь об этом своим дочерям?