Гольцы
Шрифт:
Вы не были в Петербурге? — еще более удивился Киреев. — Интеллигент? Что же, ваш батюшка был так называемый коренной сибиряк?
Алексей Антонович помрачнел. Он не знал, что ответить этому непрошеному и неприятному гостю.
Пожалуй, да, — уклончиво ответил он.
Маннберг наклонился и что-то шепнул на ухо Кирееву. Тот вначале не понял и вслух переспросил:
Как? Как?
Маннберг еще пошептал. Киреев поперхнулся, сбычился и быстро задвигал ладонью по затылку.
Ага. Так-с. Все понятно, — сказал он. И к Алексею Антоновичу: — Ну, а Шиверск вам нравится?
Хороший
О! С удовольствием! — воскликнул Маннберг. — Только, уважаемая Ольга Петровна, просим извинить нас за такую бесцеремонность.
Гостеприимство, говорят, отличительная черта русского человека, — приветливо улыбнулась Ольга Петровна, — а я русский человек. И, наоборот, мне стыдно, что разговор начался за ненакрытым столом. Но вы зашли так неожиданно.
И, так сказать, — вступил в разговор Киреев, обменявшись с Маннбергом взглядами, — зашли совершенно случайно. У мсье Лонк де Лоббеля дьявольски окоченели пальцы, и Густав Евгеньевич предложил завернуть к вам отогреться. Благо, мы оказались как раз возле вашего дома.
Мы искали вечерку, — разъяснил Маннберг. — Да, да, самую настоящую русскую вечерку. Шли к окраинам города, где играет гармошка и веселится молодежь.
И чем вас так заинтересовала вечерка? — уходя в кухню а полпути остановилась Ольга Петровна.
О, это я! — воскликнул Лонк де Лоббель. — Это меня интересуют такие вещи. Как всякий путешественник, я ищу прежде всего экзотику.
Он приложил узкие белые ладони к пышущей жаром голландке.
Кроме того, нам захотелось повеселиться попросту, от души, — сказал Маннберг, — без всяких правил этикета.
Как говорят в России, покуролесить, — с наслаждением выговорил последнее слово Лонк де Лоббель и тут же извинился: — Простите, мадам.
О-о! — качнула головой Ольга Петровна так, словно хотела сказать: «Вы, может быть, и сюда зашли покуролесить?» Но сказала сдержанно: — И вы думаете, на вечерке это вам удалось бы?
Почему же нет? — удивленно спросил Киреев.
У вас костюмы не по моде, — бросила на ходу Ольга Петровна.
Не понимаю, — пожал плечами Киреев. Маннберг тронул его аксельбанты и сделал пальцами
жест: «Уразумели?»
Чепуха! — презрительно скривил губы Киреев. — Не может быть.
Как сказать, — загадочно сказал Маннберг и повернулся к Алексею Антоновичу. — Да, а вы знаете, любезный Алексей Антонович, я ведь принял на себя руководство работами па перегоне Шиверск — Тулун. Живу по-медвежьи, в передвижном вагончике, за сорок верст отсюда, п в город попадаю только наездом. Скучища на перегоне непостижимая, и хочется развлечься чем угодно.
Он прошелся по комнате, снял с елки золоченый орех, поискал, чем бы его разбить, не найдя, давнул каблуком штиблета. Рассмеялся и, отшвырнув ногой скорлупки, небрежно сказал:
Извините, Алексей Антонович, — и трудно было понять, к чему это
относилось, к тому, что он без спросу снял орех, шш к тому, что раздавил его ногой.Алексей Антонович сделал вид, будто не слышит: ему неприятна была развязность Маннберга. Да, пожалуй, и тех двух. Так бесцеремонно ворваться к малознакомому человеку и испортить ему тихий семейный вечер! Он еле находил слова, чтобы поддерживать непринужденный разговор.
А вы… — он замялся, затрудняясь, как ему следует назвать Лонк де Лоббеля, фамилию которого он вдобавок плохо расслышал, — вы предпринимаете дальнее путешествие?
Лонк де Лоббель легко повернулся и, отбросив фалды фрака жестом, который мужчины позволяют себе вне дамского общества, спиной прислонился к голландке.
Не столько дальнее, сколько трудное. — Он весьма чисто говорил по-русски.
Почему? — полюбопытствовал Алексей Антонович. — Иностранные путешественники в России всегда окружены вниманием.
Для этого нужно ехать в Россию через Петербург или через Одессу и затем на Кавказ, — вмешался Маннберг, — а не через Охотск в Восточную Сибирь, как это сделал мсье Лонк де Лоббель.
Да, конечно, — согласился Алексей Антонович, — на этом пути трудно рассчитывать на дорожные удобства.
О, я привык к лишениям в дороге! — грациозно повернувшись на носках возле печки и вновь к ней припадая, сказал Лонк де Лоббель. — Увы, я не имею возможности с этим считаться.
Так сказать, путешественник поневоле, — язвительно заметил Киреев.
Маннберг подошел и покачался возле них на носках.
Разумеется, — сказал он, засовывая руки в карманы. — Охотск — не Марсель, а Шиверск — не Жуанвилль.
О, Жуанвилль! — воскликнул Лонк де Лоббель.
Простите, вы француз? — осведомился Алексей Антонович.
Я родился во Франции.
Но, еще раз простите — или я ослышался? — вы, кажется, сказали, что являетесь представителем американского…
О, мсье, — счастливо вздохнул Лонк де Лоббель, — Америка богата, Америка все купит!
Все — это, так сказать, слишком смелое заявление. Что такое все? Все есть все, — пытаясь сострить, сказал Киреев, — Америка у нас купила Аляску, Америка может купить Охотск, Америка может купить вот этот так называемый Шиверск, всю движимость и недвижимость, — но меня, например, русского дворянина и офицера, Америка не купит.
Э, нет, в этом, Павел Георгиевич, позвольте мне с вами не согласиться, — возбужденно заговорил Маннберг. — Я держусь совершенно противоположного мнения. Меня, да, меня, Маннберга Густава Евгеньевича, как и мсье Лонк де Лоббеля, Америка сможет купить…
Однако! — воскликнул Киреев.
О, не поймите меня превратно! Да, за хорошую цену я пойду работать для Америки. Почему нет? Я свободен продавать свой труд тому, кто больше платит…
Вы, так сказать, весьма откровенны, — опять вмешался Киреев.
Позвольте, позвольте, — заторопился Маннберг, — это же отвлеченный разговор. Итак, допустим фигурально, меня как Маннберга Америка купит, но Россию — вы понимаете, Россию! — нет, Америке не купить, как пе купить было Садко богатств великого Новгорода.