Генофонд нации
Шрифт:
Не успел Корж упасть, как украинка оказалась на нем верхом, вырвала из его ножен кинжал разведчика – и волна крови из распахнутого горла выплеснулась на грязный бетонный пол.
Сазанов вскинул винтовку. Снайперша отбросила кинжал:
– Не стреляй, сначала я сделаю тебя мужчиной.
Как она угадала – теперь уже не скажет никто, но Сазанов и точно не спал еще с женщиной. Рохля был, раззява. Потому и в армию загремел, единственный из всего класса.
– Отвернись, я приведу себя в порядок. А ты дверь закрой на табуретку.
Он просунул ножку табуретки в ручку
Это была старая советская казарма, которую занимали потом боевики, а затем снова федералы, и вся мыслимая и немыслимая похабщина на русском и прочих языках Страны Советов украшала стены вместе с наскальной графикой соответствующей тематики. Единственным светлым уголком в этом не располагающем к романтике местечке было разбитое оконце. Оттуда тянуло весенним свежим ветерком, и открывался вид на предгорье, зеленевшее в лучах утреннего солнца.
К нему украинка и потянула Сазанова:
– Вперед, коханый! У нас теперь одна тропинка. Чечены платят хорошо, я за тебя шепну словечко!
Сазанов оглянулся на труп прапорщика. Голова была запрокинута, кровь уже начала темнеть, густея. И почему-то он был босой. А его кроссовки – на Оксане.
Женщина прильнула к нему крепко, как пластырь пристает, вжавшись всем телом – грудью, животом, каждой ложбинкой:
– Я так кохать умею, что кроме меня тебе никто не нужен будет. Ни одна женщина до самой смерти.
Черные брови вразлет, а под ними – зеленые глаза. И неважно, что они уже заплывали кровоподтеками, глаза эти светились колдовским огнем, прокладывая путь прямо в сердце. И не только в сердце. Он уже хотел ее, плевать на все, прямо здесь, рядом с трупом и загаженными очками.
– Не торопи любовь, – опять сказала она. – Там, на траве, нам будет лучше.
– Не могу… У меня мать одна в Питере…
– Ну и черт с тобой, салага! – рявкнула снайперша, словно позаимствовала у убитого прапора не только кроссовки «Найк», но и голос.
Так, в одних кроссовках, она и выбралась из окна.
И в этот момент в дверь гальюна замолотили кулаки, а потом и приклады. Раздался треск дерева…
Дверь солдатского гальюна держалась недолго, но за это время снайперша успела отбежать метров на сто. Она бежала по раскисшей весенней земле, смешно выбрасывая ноги в стороны, как делают все женщины.
Младший сержант Сазанов бежал за ней, чуть отстав, а когда начали по ним стрелять, – ответил. Крыша съехала. Он не мог допустить мысли, что она станет смеяться над ним вместе с бородатыми «чехами», с которыми делит эту войну и наверняка делит койку.
Винтовка по-дружески толкнула его в плечо.
Сержант Сазанов кончился на этом раскисшем поле. Вместо него дальше побежал за украинкой, за ее ногами, задницей, за ее телом уже другой человек.
Скотч.
Наши жены – пушки заряжены…
3. Передоз – тяжелый случай
…Скрипнула дверь.
Скотчу, еще толком не очнувшемуся от воспоминаний, в лице Кристины почудились знакомые черточки. Она стояла
на пороге раздетая и, кажется, смущенная, прикрываясь руками. Ничего себе проститутка!– Вы так хотели?
Скотч смотрел на нее тяжелым взглядом. Так он не хотел. Он вообще ничего не хотел. Как обычно.
– Проваливай! Больше ничего не надо. Денег дам, как за всю ночь.
Ему показалось, или так было на самом деле, – тень огорчения скользнула по лицу Кристины. Не сказав ни слова, она повернулась, и Скотч заметил на ее бедре кровоподтек. Синяк был старый, налившийся желтизной, некрасиво выделялся на белой коже, но Скотч вдруг кинулся к девушке, прильнул к синяку губами, чувствуя, как возвращается что-то безвозвратно потерянное.
Подхватил Кристину на руки, и в этот момент прихожую наполнили звуки рождественской мелодии. Это подал голос сторожевик, сигнальный элемент которого он взял от звуковой открытки…
Скотч глухо выматерился, отшвырнул девушку, ногой выбил дверь навстречу некстати вернувшемуся Синтезу. Все повторялось. Все опять повторялось…
Оглушенного створкой двери хозяина квартиры Скотч затащил на кухню – там пол кафельный, проще кровь отмывать, если что. Наручниками пристегнул к батарее и достал из сумки рулончик клейкой ленты.
Собственно говоря, кличка Скотча шла не от пристрастья к импортному напитку из ячменя, а по особенностям его рабочего почерка. Он не жалел денег на расходные материалы, запеленывая человека в кокон из скотча. После этого любые деловые переговоры шли значительно успешнее.
Вот и сейчас неуловимым движением он воткнул под вздох Синтезу три пальца, сложенных щепоткой как для крещения. Этого оказалось достаточно, чтобы Синтез полностью вырубился на несколько минут. Когда же очнулся, то первым ощущением оказалась не боль в солнечном сплетении, а – ужас. Настоящий животный ужас. Он понял, что ощущает муха, не по своей воле попавшая на свиданье к пауку.
– Теперь побеседуем, – сказал Скотч. – Кто те люди из Саратова, которых ты ко мне привел?
– Я… я не понимаю! Ведь все прошло тип-топ, чего ты на меня баллоны катишь?
Скотч обмотал пленника еще несколькими витками клейкой ленты:
– Когда я заклею тебе рот, ты больше ничего не сумеешь сказать. Даже если захочешь.
– Послушай, мне голову оторвут, если я скажу.
– Сначала я тебе ее отрежу, – пообещал Скотч. – Ты же мой почерк знаешь.
– Это… Это долго… Я…
– Нам спешить некуда, – недобро усмехнулся Скотч. – Вся ночь впереди. Глотни вот, чтобы легче пошло.
После влитой в горло мензурки водки Синтезу действительно чуть полегчало. Забрезжила надежда, что и в этот раз он сумеет выскользнуть из западни. Их много уже было на его пути. Вот и пару лет назад в Саратове попух конкретно – с партией синтетического наркотика «Желтый карлик», который привез на пробу тамошним паханам – Ноздре и Чую.
Замели его прямо на вокзале. Но повез опер не в ментовку, а на хату. Наркоту просто внагляк заныкал, а потом еще отобрал у Синтеза подписку о сотрудничестве. С такой малявой не побежишь жаловаться к блатным на ментовский беспредел.