Финики
Шрифт:
Я обижен до глубины души, поэтому спешу её опровергнуть:
– Ээ! У меня тоже еще ни с кем не было, я не...
И тут я понимаю, что сболтнул лишнего. Только что я нарушил самое главное табу в мужском мире. Ты можешь признаться, что ел дерьмо, что удовлетворяешься в дырку в матраце, что предавал друзей, слушаешь Укупника, разрывал на части младенцев, что ты был антифой, но, все эти заявления меркнут по сравнению с тем, когда ты заявляешь кому-то: "Я - девственник".
– Ты?
Это как взорвать внутри водородную бомбу, особенно если тебе уже больше восемнадцати. Мужское эго и женская цивилизация заставили стыдиться того естественного факта,
– А я думала ты это, наоборот...
Злость подменила разум, не понимая ничего, кричу:
– Ни хера! Я вот такой... Такой, который тебя никогда и не любил. А ты можешь идти на хуй, сука.
В бешенстве я давил сопротивляющуюся под ногами землю. Если Алиса расскажет об этом остальным, то я повешусь! Пусть мир будет веткой осины, а я Иудой. Меня всё достало до такой черты, за которой выбор снова заметался между безумием и самоубийством. В этот момент я укрепился в своей ненависти сильнее, чем Измаил перед штурмом Суворова. То человеческое, слишком человеческое, что ещё осталось во мне, дистиллировалось и выходило с каждым раздражённым дыханием, растворялось с каждым новым ненавистным вдохом. Минут через пять я мутировал бы в опасного социального монстра, который считал бы богом майора Евсюкова.
Шагов через сорок, всё-таки оглянувшись назад, я заметил, как рядом с Алисой размахивали руками две мужские фигуры.
Фашиствующая коричневая мусорка с металлическим чавканьем пожрала голову обидчика. Её верхний козырек упёрся в шею человека, а подвижный низ призывно закачал полыми бёдрами. Такие сумасшедшие идеи приходят только в безумные времена. Я схватился за дно мусорки и натужно стал тянуть её одновременно вверх и на себя. Так по утрам не выспавшиеся дворники опорожняют урны. Человеческий мусор страшно заверещал, когда в его шею сверху уперся железный клюв, а я тянул и тянул вверх, чувствуя, как острые металлические края с трудом входят в его шею.
Как со дна колодца доносится крик:
– Хватит! Ты его завалишь!
Я не верю, что это кричит воинственный Лис, и продолжаю самсоновы усилия. Вдруг что-то, то ли лопается, то ли хрустит, то ли хлюпает и вскрикивает, но мне на руки с ужасным напором бьет ликующий чистый поток. Отступая от бьющегося в предсмертной истоме тела, я заворожено смотрю, ощущая победное сексуальное возбуждение, как с растопыренных пальцев сочится цвет раздавленной вишни.
Это кровь. Кровь на моих руках. И штанах, превратившихся в грязную леопардовую шкуру. Возбуждающая страсть исчезла, оставив липкий, пронизывающий холодок от вида безвольного тела, окровавленную шею которого посасывает рот мусорки.
– Валим! Валим!
Я мычу:
– Вот ты и вали, а я пойду туда.
– Дебил! Да ты весь в крови, тебя спалят тут же.
Это снова та же мудрая и уверенная Алиса. Рыжая лисица с испуганной хитринкой в волосах. То и дело, поглядывая на часы, она влечёт меня в сторону тёмных дворов. Хохочущая тьма любовно приобнимает и треплет за плечо. Иногда нам на встречу попадаются прохожие, и тогда Лис берет меня под руку и шипит:
– Иди нормально.
А я, свесив голову, иду вихляющей пьяной походкой, как поэт, в знакомый кабак. Когда ко мне прижимается Алиса, я чувствую её живое тепло, и это хмелит меня больше, чем глоток вина. Никогда бы не подумал, что именно в таких обстоятельствах ко мне впервые будет прижиматься девушка.
– Если второй убежавший мудак позовёт ментов, то мы попали с тобой.
Безвольно спрашиваю:
–
Куда мы идём?– Ко мне. Надо скинуть шмотки с кровью. Бля-я-я! Как далеко, но в транспорт в таком виде не пойдёшь.
– У тебя Фитиль, что он скажет.
– Да по хер на него, ничего не ска...
В её глазах, отчетливо видных в темноте, мелькает понимание. Нет, Фитиль как раз скажет. Особенно теперь, после случая со Шприцом. Но скажет не мне, а органам, ведь мои кровавые следы бросят неприятную бордовую тень на его Великую Партию, на митинги которой ходят двадцать шесть с половиной человек. Девушка растерянна.
– И куда теперь? Мы же не брали на акцию телефоны...
Если бы мы знали, что всё кончится таким образом, то вообще никуда бы не пошли. Это кредо любого автономного националиста: полицаев бояться на акцию не ходить. Я устало улыбаюсь:
– Тогда пойдём ко мне. Я живу один. Тут два квартала. В другую сторону.
– Чего ты раньше молчал!
– Ну, вдруг бы ты сказала, что я всё это специально устроил, чтобы затащить тебя к себе.
На её спелых губах появляется улыбка.
Как в начале посредственного порнофильма я вышел из душа. Багровые реки уплыли в канализацию, а стиральная машина глодала испачканную одежду. Когда я появился, Алиса сидела в кресле и осматривала квартиру.
– А почему у тебя не висят флаги и портрет Адольфа?
На стенах висели картины Кукрыниксов и плакаты музыкальных рок-групп. Я ответил:
– Потому что конспирация.
– Ну да, ну да. Так я и поверила.
– Чего это?
– Ты же не нацист. Ты им и не был никогда. Ты просто с нами заодно. Прибился, как собачка, которой некуда было пойти. Ты же даже зиговать не хотел.
Она поняла самую суть. Ещё чуть-чуть и девушка окончательно расколет ту лживую масочку, которую я носил. Так может говорить человек, который очень сильно в тебе разбирается. Интересно знает ли она о том, что я иногда дрочу на неё в ванной?
– Какая тебе разница? Я расист, делаю дела. Нацизм и национализм это туфта.
Алиса покачала головой:
– Ты не делаешь дела. Ты сегодня случайно сделал дело. Впрочем, как и все мы.
– Какое дело?
Она непонимающе смотрит на меня. Тут, посреди второстепенных слов Алисы, страх, подтянувшийся на паучьих пальцах, достал меня. Я отчётливо понял, что убил человека. Слушая знакомых, рассказывающих о том, как они кого-то убивали, мне никогда не говорили о раскаянии, достоевщине, покаянии и стыде. Не ощущал ничего подобного и я, лишь лёгкий флер дымчатого страха, что меня могут поймать и заточить в тюрьму. Не более того. То, что это была обычная буржуазная эмоция, не пробудившая во мне ничего, кроме гордыни, и ощущения превосходства по отношению к другим, показалось мне совершенно нормальным. А то, что мы воспринимали это как само собой разумеющее действие, как то, что неминуемо должно было произойти, лишь говорило о том, что мы принадлежим другому, злому и волчьему миру.
– Надо будет потом одежду уничтожить. И ту обувь, в которой мы были. Ты нигде не заляпалась? Может постирать?
У девушки был забрызган рукав кофты. Она покачала головой:
– Нет, дома постираю. Подверну, и никто ничего не заметит.
– Ты меня боишься что ли? Думаешь, когда снимешь кофту, я тебя изнасилую?
Когда я произнес последнее слово, Алиса дёрнулась. Длинные русые волосы, потерявшие к вечеру огненное сияние, рассыпались по спине. Как же они были прекрасны! Настоящее пшеничное золото. Соратница произнесла: