Финики
Шрифт:
Это не по мне. Если что и убьёт меня, то только пуля. Я тут же слез с перил и пьяно сказал стоящему на них Коле:
– Извини, камрад, я не буду этого делать. Тебе тоже не советую.
Колян, цепляясь руками за балкон следующего этажа, поворачивается ко мне лицом и, не слезая с перил, ржёт:
– Поздравляю, камрад! Ты думаешь, я собирался покончить с собой?
– Разве нет?
– Конечно нет! Жизнь это великое счастье, которое дается не каждому. Но я писатель и неравнодушен к острым ощущениям. Мне нужно знать, что испытывает человек, прежде чем погибает. Или нападает на людей, идёт в атаку или кончает жизнь самоубийством. Иногда нужно проверять это собственным примером.
Я начинаю орать:
– А если бы я прыгнул? Что тогда? Если бы я погиб из-за тебя, скотина!
Коля морщится и покачивает тазом, отчего кажется, что он пьяный танцует ламбаду:
– Успокойся, Сенечка. Я же вижу, что ты трус. Что тебе было нужно внимание, которое я тебе и предоставил. С чего бы я иначе стал с тобой общаться? Ты думаешь, почему людям нравится ныть и плакать? Да потому что они хотят, чтобы их утешали, проявляли внимание и всячески доказывали им свою важность. Ты никогда бы не прыгнул, потому что трусишь. Понял?
Я смотрю на Колю Доброва. В его словах содержится часть правды, но вторая половинка истины сокрыта во мне, и сколько бы он не называл себя писателем, до конца понять человеческую природу у этого толстого козла не получится. Он больший обманщик, нежели я. Если я пытаюсь победить страх, выдавая только себя за сильного человека, то Коля манипулирует другими людьми, пытаясь сделать их слабее. Он думает, что если смешать мир с грязью, то он станет на фоне неё бриллиантом. Нет, ты окажешься не алмазом, а серым куском углерода. Теперь-то я понял, почему он всегда с вожделением расспрашивал нас про акции, беседовал со Славой об убийствах и взрывах. Он был трусом, живущим чужими воспоминаниями. Разводил людей, как шлюха, на разговоры, потому что сам не представлял собой ничего, кроме замуровавшегося в квартире интернет-пользователя, боявшегося решиться на поступок. И теперь он имел писательскую наглость ржать, уверенный, что играл с моей жизнью, как кошка с мышкой. Решение о том, что нужно делать с такими людьми, возникло спонтанно. Приблизившись к улыбающемуся писателю, я смотрю на него снизу вверх и понимаю по его потемневшему лицу, что он еще больший трус, чем я. Что же, пусть он познает эту великую бездну, именуемую страхом.
– Эй, ты что...!
Я толкаю его вперед и Коля Добров, чьё грузное тело не может удержать воздух, летит, изображая самоубийцу. Зимой небо рано покрывается мраком, поэтому авансцена балкона закрыта от посторонних взглядов. Когда я посмотрел вниз, то с трудом заметил, что Коля Добров уже совокупился с асфальтом.
Шли бесцельные снежные месяцы, и метель завывала однообразными серенадами. Иногда в небе всплывала белая, накрахмаленная, измазанная мелом, напуганная луна... обескровленная, придушенная ночью, замёрзшая и одинокая луна.
Это было единственное интересное, что происходило в моей жизни. Мне всё чаще казалось, что, по воспоминания Алисы, националистам просто нечего предложить серьёзным и успешным людям. Для них, за редким исключением, они выглядят просто клоунами. С другой стороны, я не считал "серьёзных и успешных людей" за живых существ, ибо вся их скучная монотонная жизнь не заслуживала никакого одобрения. Поэтому я, то глубже погружался на дно канализационной ненависти, то становился наивным идеалистом в блоковом венчике из роз. Один раз я даже понял в чём проблема. Без предисловий: всем на всё наплевать. Именно так: всем на всё наплевать. В этом и причина, из этого и следствие. Слава, замечая мои терзания, принимался лечить меня:
– Ты так из-за Коли Доброва переживаешь? Ладно...
не надо было ему бухать, вот и упал с балкона. Слушай, что расскажу, друже. Выхожу, значит, из метро, а там стоят три тела. Ну, удар первого я пропустил с неожиданности, потом врезал ему в живот, так что он встал раком. Второй, видя это, докурил и начал идти ко мне в стиле Чака Норриса, и был встречен левым боковым, и улетел на полтора метра. Третий гопник подруливает осторожно и говорит: "Я, конечно, понимаю, что ты не растерялся, но они мои друзья".Быть может, это была та самая компашка, что когда-то ограбили меня. Это не так интересно. Я пытался разобраться в себе, но не находил ничего, кроме маслянистых винтиков и застывшего мазута в районе сердца. Слава, настоящий друг, который вытащил меня из десятков передряг, в половину которых лично и втянул, снова пытается взбодрить:
– Ну, значит, бьём мы его, а он как закричит: "Я русский, хоть у меня и глаз узкий!"
И тут я спрашиваю:
– И что, он теперь реально инвалид?
Слава, понимая, что речь идёт о Коле Доброве, отвечает:
– Нет, теперь он реально мудак. Человек, писавший такие тексты, не имеет никакого права кончать с собой. Впрочем, он стал тем, кого больше всего и ненавидел. Теперь он овощ, которого возят на каталке. Даже говорить не может, всех нас забыл. Он ничего не помнит и не может ходить, прямо как среднестатистический рузкий.
– Рузкий?
– То есть русский.
– Скажи, Слава, а зачем всё это? Идеи, какая-то революция, национализм и социализм. RAC и oi. Зачем издеваться над собственным народом, за который ты даже и не думаешь сражаться? Я не понимаю, как я оказался втянут в этот водоворот. Я ощущаю идейную недостаточность. Всё то, что меня когда-то могло увлечь, перестало казаться чем-то важным. Этнос, нация, раса. Справедливость и воля. Кому это нужно? Двум сотням оголтелых фанатиков, которые воюют в комментариях? Тем активистам, которые что-то сделали и теперь упрятаны за решётку?
Ветер моих слов надул тяжёлые раздумья на лицо друга. Светлые глаза его затуманились без права на надежду. Он, прожевав плоть финика, ответил:
– Зачем это нужно? Действительно... Да потому что, Дух, иначе нельзя. Чем больше человек может чувствовать, тем больше он переживает за то, что происходит вокруг. Ты с детства разные книжки читал, вот они тебе голову и свернули, а я докрутил. Невозможно быть счастливым, если рядом есть те, кто страдает. А сейчас страдает наш народ: от государства, от бандитов, от оккупантов...
Перебивая его, вывожу к главному:
– Ты готов отдать за это жизнь?
Слава не задумываясь, кивнул:
– Конечно. Кто, если не мы, защитим свою землю?
В том то и дело, что Я не готов отдать за неё жизнь. Но, как сказал Слава, кто, если не мы? Я, если никто! Нет, это вызывает горечь. Надо говорить лучше, с вызовом: "Мы, если никто". Русская поговорка учит: "Один в поле не воин". В нашей Родине полно полей, но что делать, когда не сыскать для них воинов?
Если кто-нибудь рискнёт прочитать мои мысли, то немедленно скажет, что я сумасшедший. В этом была небольшая доля истины. Вот, например, глядя на сисястую девицу напротив, мне сначала хотелось откусить ей нос, а потом изнасиловать, и только отличное воспитание не позволяло мне так поступить.
Вообще, тема секса чрезвычайно важна для парня. Это вот у Шприца половое созревание началось позже, а та часть мозга, которая отвечала за либидо, стала центром, отвечающим за революцию. Это своеобразная экзальтация или фрустрация, уж не знаю, в общем - замещение нехватки секса революцией. Не зря такой великий человек, как Корнелиу Кодряну, запрещал своему отборному отряду легионеров всяческие отношения с женщинами.