Фехтовальщица
Шрифт:
— Это от господина де Санда, — пояснил он.
Мишо, узнав о благодеяниях, которыми балует его работницу какой-то парижский дворянин, недовольно подвигал бровями и предупредил:
— Смотри, не оступись, грамотная, а то, не ровен час, сама себя переумничаешь. На таких, как ты дворяне не женятся, а с пузом оставить могут. Погоди спешить, может, по себе еще жениха найдешь.
Женька тоже призадумалась, но о другом, — не совершает ли она ошибку, решив уехать с де Сандом? На пике этого сомнения девушка не выдержала и обратилась за советом к Лабрю.
— Вы решили правильно, вам опасно находиться в Париже, — поддержал ее врач.
— Но… я ведь еще замужем,
— Как будто все остальное, что вы делаете, по-божески, — мягко усмехнулся Лабрю. — Или… или вы просто все еще любите Генриха де Шале?
Женька хотела ответить, но почему-то не смогла. В носу неприятно защипало, а глаза повлажнели.
— Ну-ну, — привлек к себе девушку умный лекарь. — Я понял, понял, — сказал он, как кошку, поглаживая ее по согнувшейся спине.
— И… и у меня будет ребенок, Лабрю.
— Да-да, я уже догадался.
— Скажите об этом Даниэлю, пусть больше не приезжает.
— Сомневаюсь, что это его остановит.
Женька отстранилась от врача. Влага с ее глаз испарилась.
— Так или иначе, но я не могу уехать, пока не закончу «Записки» и… и еще я хочу заняться этой прачечной, — решительно сказала она.
— Хм, хорошо, только не передавайте ваше одеяло Люс и кому-либо еще из ваших прачек. Господин де Санд сказал, что позже всем пошлет по одеялу и тюфяку, — улыбнулся Лабрю, поцеловал девушке стертые на стирке руки и ушел.
Работа на развозе, за исключением того, что надо было толкать тележку, когда она застревала в грязи, была, конечно, легче, чем в прачечной, но только физически. Развозчица отвечала перед кастеляншами заказчиков за все огрехи, которые могли остаться при стирке; — оставшуюся грязь, повреждения и ошибки при раскладывании по корзинам. В ее положении фехтовальщице не нужны были скандалы, поэтому ей приходилось быть предельно дипломатичной в богатых особняках и строгой в прачечной. Из-за этого у нее сразу случилось пара конфликтов с Бригиттой, которой пришлось вернуть зашивать порванное кружево на сорочке, и с Пакеттой, которая потеряла навык стирки, долго будучи на развозе.
— Выслуживается, — слышала Женька за спиной ее ядовитый шепоток.
— Гляди, она еще за Клемана замуж прыгнет, — посмеивалась Марсена. — Ишь, раскомандовалась!
Женька не отвечала и продолжала стоять на своем. Беранжера смотрела на происходящее, как на данность и покрикивала на прачек на пару с фехтовальщицей. Она тоже не имела права допустить плохой работы.
Однажды из самых лучших побуждений фехтовальщица вступилась за Бригитту, которую ударил Клеман, когда обнаружил в лохани с господским бельем ее сорочку, и вместо побоев предложила наказывать за нарушения более цивилизованно, то есть, вычетом из жалованья. Мишо тотчас одобрил эту идею, а прачки возмутились и стали смотреть на девушку как на врага, пробравшегося в их стан. Они были согласны на любые побои, но только не на потерю тех грошей, которые здесь зарабатывали, однако их просьбы оставить все по-старому ни к чему не привели, Мишо уже понял выгоду, похвалил фехтовальщицу и утвердил новую систему наказания.
— Я же хотела сделать вам лучше! — пыталась оправдаться перед возмущенными женщинами Женька.
— Да будь ты проклята со своим «лучше»! — разбушевалась Марсена.
Казалось, она готова была пристукнуть внезапно народившуюся реформаторшу своим утюгом, и прачек смягчило только то, что им подвезли обещанные де Сандом одеяла.
Деньги за постиранное белье собирал Клеман, выезжая по адресам под охраной Клода и Жиля, поэтому
кассу развозчица с собой не возила. Даровые, которые Женька получала в богатых особняках, она делила пополам с возчиком. Пакетта подобного не делала, поэтому Тавье новую развозчицу полюбил и оберегал ее интересы, как свои. Это пригодилось ей, когда она покупала себе свечи и свое огниво, чтобы не просить его у Беранжеры и работать над рукописью по ночам. Тавье она сказала, что шьет себе одежду.— Смотри, только дом не спали, — предупредил возчик, но никому, конечно, об этом не сказал.
Существовал в ее новой работе и еще один подводный камушек. Из тех домов, которые обслуживала прачечная Мишо, был особняк де Лавуа, где Женька могла нечаянно встретиться, как с Валери, так и с Клементиной. На ее счастье, она общалась только с кастеляншей или с управляющим, заходила с задней двери и перед этим низко опускала чепец. Один раз она чуть не столкнулась там с двоюродным братом Клементины и другом де Вернана Полем де Лавуа, но вовремя наклонила голову, когда выезжала со двора на своей тележке. Опасно было и на улице, где фехтовальщицу могли узнать, как друзья, так и враги, но девушка от своей новой должности не отказывалась, — она давала ей больше свободы, а что касалось опасности, то ходить по краю ей всегда нравилось.
Не склонная бросать слова на ветер, фехтовальщица всерьез решила взяться за прачечную и рассказала Мишо об идее желоба, который хорошо было бы протянуть от колодца к котлам и про насос, чтобы качать воду прямо из-под земли.
Мишо сначала продолжительно молчал и переглядывался с Клеманом, а потом спросил:
— Сама, что ль удумала?
— Сама.
— Клеман, а?
— Тут какой-то подвох, отец.
— Да какой подвох? Давайте, я сама съезжу к Форгерону! — предложила девушка.
— К какому Форгерону?
— Это кузнец, штуковины разные изобретает. Я думаю, он сможет соорудить такой насос.
Мишо еще немного подумал, потом кивнул и разрешил поехать к Форгерону. Женька, уже неплохо узнав город, нашла кузнеца все в том же дворе, где стояла его, значительно облегченная по сравнению с первоначальной моделью, летательная конструкция. Теперь конструкция имела вид того самого треугольника, который когда-то нарисовала на земле фехтовальщица, а сам конструктор в позе роденовского мыслителя сидел перед ней на чурбаке. Рядом лежал его пес Брут. Увидев девушку, Брут завилял хвостом, а задумчивый Грегуар даже не шевельнулся.
Женька выпрыгнула из тележки, велела Тавье подождать и, пройдя за ворота, подошла к аппарату. Потрогав конструкцию руками, она сказала:
— Полотно провисает… Это плохо.
— Ткань дурная, я каждый день подтягиваю, — ответил изобретатель девушке так, будто они каждый день беседуют об этом.
— Может быть, проклеить чем-нибудь?
— Может быть.
— И кресло надо убрать.
— А где сидеть?
— Не надо сидеть, нужно лететь. Вот отсюда должен идти поддерживающий шнур. Его нужно закрепить на поясе… А здесь, впереди сделайте легкий поручень… Как это объяснить?..
Форгерон молча подал девушке веточку дерева, которую теребил в руках. Она улыбнулась и, как в прошлый раз, стала чертить ею по земле. Поверхность была мокрой, и чертеж получился довольно четким.
— Вот так, — сказала она. — И еще нужно равновесие. У тебя, по-моему, передняя часть тяжеловата, а это верное пике.
— Что?
— Врежешься носом в землю, говорю. Что ты так смотришь?
— Вы кто, сударыня?
— Я развозчица из прачечной Мишо.
— Тогда такие мысли не должны быть в вашей голове.