Фатум
Шрифт:
Мне пришлось замолчать, чтобы перевести дух — ком в горле мешал говорить. Я была вынуждена сдерживать слезы, ведь они стали бы явным доказательством того, что должно произойти, но я никак не могла унять дрожь своих губ.
Взгляд Рутениса стал колючим. — Арья… — предостерегающе произнес он.
— Арья… — Голос Химены сорвался еще до того, как она закончила фразу.
Данталиан застыл, словно оцепенел; он не мог вымолвить ни слова.
Его взгляд, впрочем, всегда умел говорить куда больше, чем его губы, и в эту секунду его золотистые глаза шептали мне всё самое прекрасное, что только можно было сказать.
Я слишком долго бежала
Данталиан был моим фатумом, и я была рада, что это так: это придавало финалу нашей истории тот горько-сладкий привкус, который был ей необходим.
— Есть вещи, от которых просто нельзя убежать, и нам остается лишь принять их. — Я сглотнула, пытаясь прогнать этот чертов ком, но он и не думал уходить.
Эразм нашел в себе силы подняться на ноги. Несмотря ни на что, он выглядел очаровательно со своим хмурым лицом, а его голубые глаза блестели, хоть и были полны слез. — Ты не посмеешь…
Его голос постепенно затихал — он не мог подобрать слов, чтобы описать то, что пришло ему в голову и что казалось пугающе близким к правде. Несмотря на то что его лицо отражало лишь боль, его неземная красота оставалась прежней, и я постаралась как можно четче запечатлеть её в памяти, взглядом обводя его черты, чтобы запомнить их на всю жизнь.
— Amor meus. — Я никогда не называла его так, как он называл меня, и голос мой дрогнул.
Было правдой то, что мы не можем убежать от определенных вещей, как бы ни пытались всю жизнь, и в конечном счете именно они нас объединяли. Судьба, боль и любовь были тем, что нам оставалось лишь принять; сражаться с ними было бесполезно.
Они находили бы нас всегда, в любом уголке мира и в любом измерении, а когда мы снова оказывались с ними лицом к лицу, мы всё равно были слишком измотаны, чтобы бежать опять.
Рутенис пытался подняться, несмотря на окровавленную рану на ноге, словно в этот миг боль потеряла всякую ценность.
Данталиан уже стоял на ногах, переводя взгляд с меня на кинжал; казалось, для него вокруг больше никого не существовало. Я почувствовала в своей голове его голос — он звал меня, приковывая мое внимание, и я посмотрела на него в ожидании слов.
— Флечасо, что ты делаешь? — Его голос звучал отчаянно.
Я опустила взгляд на лезвие и больше не смогла сдерживать слезы. Они медленно покатились по моим щекам, и это было странное чувство — выплескивать свою боль через что-то, что не было жестоким или губительным. — Я слышала фразу, что вся жизнь — это вопрос любви. За эти месяцы я поняла, что истинная любовь — это бесконечная жертва, когда мы ставим свои чувства превыше всего. Даже превыше самих себя. Я бы хотела, чтобы существовал другой способ спасти вас, хотела бы, чтобы существовала судьба, где я не вынуждена ставить вашу жизнь выше своей, но её нет… и мне так жаль…
С того мига, как я договорила, время для меня словно замедлилось.
Эразм рванулся ко мне, но его худощавое тело перехватил Аид. Он заломил ему руки за спину, и как бы брат ни вырывался, Аид не давал ему приблизиться ко мне, не давал изменить ход предначертанной участи.
Его невнятные крики казались мне далекими, будто доносились за тысячи световых лет, но его влажные голубые глаза, искаженные отчаянием, я запомню навсегда.
Рутениса обездвижил Никетас: он продолжал давить ногой на его раненую голень, заставляя стоять на коленях. Взгляд Рута
был яростным, его прекрасные кобальтово-синие радужки сменились кроваво-красными, зубы оскалились, а голос не переставал умолять отпустить его, чтобы он мог прийти и спасти меня.Несколько демонов из легиона Аида окружили Меда, но тот не сдавался и продолжал угрожать им смертью, если они немедленно его не выпустят. Поняв, что они этого не сделают, он, как и остальные, принялся умолять меня, твердя, что мы найдем другой способ победить Баала.
А я лишь улыбалась, зная, что это не так.
Я видела, как они молят меня теми же глазами, что прежде сияли весельем, — глазами, которые сопровождали меня месяцами в наших бесчисленных приключениях.
Азазель отпустил моего отца, который всё так же бесполезно и яростно приказывал своим демонам его освободить, чтобы перехватить Химену и прижать её к себе; глазами он безмолвно благодарил меня, пока его дочь билась в тисках отчаяния и просила не оставлять её одну.
Реакция Данталиана стала для меня ударом милосердия — тем, что окончательно меня истерзало.
Его заставили рухнуть на колени после жестоких ударов Астарота и Адара. Они его обездвижили, а он лишь отчаянно мотал головой, безмолвно умоляя меня не делать глупостей. Его губы лихорадочно шевелились, и я не могла разобрать слов, хотя он орал во всё горло так, как я никогда прежде не слышала. Его глаза потухли, в них не осталось ничего, кроме страха.
То, что читалось в его умоляющем взоре, невозможно было описать словами, но это причинило мне самую сильную боль в жизни. Пусть это не было физическим страданием, я знала, что разделяю его с ним. Страх расколол его надвое в том же месте, где он расколол меня, и я была уверена, что этот разрыв уже никогда не срастется.
Поскольку Адар зажал ему рот ладонью, пытаясь хоть как-то его утихомирить, Данталиан решил заговорить со мной единственным способом, который я не могла проигнорировать — он грубо ворвался в мой разум, пытаясь спасти меня.
Спасти меня от самой себя.
— Умоляю, флечасо, не оставляй меня! С тех пор как ты рядом, ты разогнала окутывавшую меня тьму и принесла свет в мою жизнь. Прошу, не ненавидь меня настолько, чтобы обрывать свою!
Он продолжал выкрикивать эти слова у меня в голове.
— Прошу тебя!
Он смотрел на меня с мольбой, заклинал так, как никогда и никого прежде.
Мне не оставалось ничего иного, кроме как утопить свою боль, а вместе с ней и частичку его боли, в слезах.
Я надеялась, что однажды они смогут меня простить; надеялась, что однажды он сможет меня простить.
Я подняла руку и вонзила лезвие себе в сердце. Боль была раздирающей, ноги перестали держать мой вес. Я мешком рухнула на колени. Но та агония была ничем по сравнению с тем, что я испытала, вырывая сталь из грудной клетки. Но я должна была это сделать.
Я услышала, как кинжал с глухим звоном упал рядом, но мне было уже наплевать.
Я знала, что смерть не придет мгновенно, хотя человеку хватило бы и пары секунд. Нам, демонам, требовалось больше времени — не знаю точно сколько, но я была уверена, что эта мука еще потянется за мной.
Спина грубо коснулась каменистой земли. Я проигнорировала жжение от острых камешков, царапавших кожу; я чувствовала лишь, будто тысячи других невидимых лезвий с неистовой силой полосуют мою рану, из которой густо и тяжело вытекала кровь.