Эсэсовец (Сон)
Шрифт:
— Но я хочу в кино, — сказала Надя.
— Так соглашайся переехать в Кремль. И кинозал тебе будет — он там роскошный — и библиотека огромная, и безопасность. Меня там, главное, не надо повсюду таскать с собой.
Герман отрезал толстый ломтик сала, наколол на вилку, макнул в подсолнечное масло и начал мазать сковородку, наблюдая за ведьмочкой краем глаза. Надя лишь покачала головой.
— Какая правильная мысль, — сказала она. — Сало. Если смазывать сковородку пластиковой кисточкой, блины будут пахнуть маслом и пластиком, а если смазывать хорошим салом, они будут пахнуть маслом и хорошим салом. Пластик ведь тоже пахнет, и ещё как, мы этого просто не замечаем. А вот собаки…
Интересно, а склонность переводить стрелки, читая лекции, у неё тоже была всегда, или она заразилась от Стекловского и ею? Квартира была подарком покойного оперативника, книжные шкафы тоже — своего
— Они могут взорвать весь дом, — сказал Герман и вылил полополовника теста на блестящую гладкую сковородку. Блин дивно зашипел. — Недавно с базы пропала ракетница с боекомплектом. В дом можно попасть одной из этих ракет, и он просто схлопнется внутрь, целиком. Эффективно. — Он положил лопатку и звонко хлопнул в ладоши.
— Ммм… — Надя заёрзала на стуле, косясь туда и сюда. — Кто упустил ракетницу?
— Кто упустил, того уже… наказали, но она же от этого не вернулась на место. Если сюда из неё выстрелят, погибнем не только мы — все. Здесь живут сотни людей — десятки семей.
— Думаю, Саша этого не сделает.
— Да? — Герман саркастически поднял бровь. — Он уже взрывал жилые дома, когда разбойничал в Европе.
Надя резко вскинула взгляд.
— Ты не знала?
За что ж ты его так ненавидишь, если не знаешь его мерзейших дел? Нешто всего лишь за теорию? Герман знал, за что он недолюбливает Сашу П. Этого типа, как и Германа, ровесники в своё время бивали. Герман узнал об этом из досье. И бивали за дело. Например, один раз на уроке истории тринадцатилетний Саша назвал царя Петра I пидарасом. После уроков Саше задали… да. Несмотря на наследственность и в чём-то схожий жизненный опыт, Герман Граев не полагал, будто имеет право подкладывать бомбы в атомные реакторы, а гексоген — в многоквартирные дома и отрезать головы чиновникам и милиционерам. Наоборот, он посвятил жизнь отлову и ликвидации всех тех, кто так поступал, и с полным правом считал, что если уж он со своей безнадёжной социопатией и немецкой эсэсовской кровью смог сделать правильный выбор, то Саше ничто не мешало сделать такой же.
— Ему тогда было семнадцать, восемнадцать лет — как тебе сейчас. Достаточно им узнать, где ты…
— Он знает.
Герман резко опустил руки.
— Знает? Ты об этом что, знаешь? — Ведаешь, ведьма? — Или ты просто так полагаешь, незнамо с чего?
— Думаю. Я так думаю, хорошо?
Она оперлась о стул ладонями, глядя на Германа снизу вверх.
— Нет, — жёстко ответил он. — С чего бы это?
— А помнишь Гэ Пэ?
— Гэ Пэ?
— «Гарри Поттер».
— Нет, я не знаю про Гарри Поттера.
— Ну, там злой лорд Вольдеморт убил родителей Гарри, — пояснила она. — И Гарри, совсем младенца, отдали Дурслям — тупой мещанской семейке. В доме Дурслей смертееды не могли ему повредить. Там было безопасно.
— Ага. — Герману вдруг почудилось, что он застрял в фэнтэзийной фантасмагории для детей. — Ты хочешь сказать, Саша Плятэр тебя тут как бы не видит?
— Нет, он сюда не придёт, хотя знает адрес. Эту квартиру мне снял Стекловский, он тут оставил книги, я их храню. Пока я здесь, Саша меня не тронет. То есть не тронет здесь. Эта квартира — safe house.
А что, похоже на Сашу Плятэра, решил Герман. Этот урод принёс Стекловскому на могилу цветы — изящный хрупкий букет хризантем, связанный, кажется, в японском стиле. Сентиментальное чудовище. Герман ощутил тень разочарования. В конечном счёте он даже надеялся встретиться с Сашей. Герман планировал отрезать ему голову, перевязать её голубой лентой и водрузить на могилу Стекловского рядом с букетом, поставив таким образом жирную красную точку во всей этой мутной истории. Воссоединить их двоих, так сказать.
Герман перевернул блин.
Кухня полнилась тёплым жареным ароматом. Через два блина Надя сказала:
— Герман, а мне снился сон. Интересный.
— Именно сон? Не видение?
— Сон. Не очень хороший. Тебе тоже что-то такое снилось — плохое, да? Ты утром долго спал и вообще какой-то мрачный… злой.
Он положил ей на тарелку горячий блин.
— Не расскажешь?
Вместо ответа он повернулся к плите. Надя принадлежала к тем редким людям, что искренне интересуются чужими снами. Она охотно рассказывала и свои. Герман подозревал, что Арсеньев потому и не настаивает на её переезде в Кремль.
В Кремле Надя доставала бы его стихами, снами и лекциями про поэтов, комиксы и кино, а это не шутка — воеводе работать надо. Здесь же она могла доставать только Германа и кто ещё под руку попадёт.— Тогда я расскажу тебе свой сон. Слушай. Ты помнишь фильм «Cloverfield»?
— «Монстро»?
— Оно. Мне снилось, что я в большом мирном городе — это Москва или Киев — и там бесчинствует такая тварь. Она как будто ищет меня, только она слепая, ничего не видит. Я маленькая, меня даже не почуешь. Я пробираюсь дворами с небольшим рюкзаком, а в рюкзаке сидит Чушка. Кроме неё, у меня только документы и фляжка с водой. Я уже отошла от того района, где оно крушит дома, и слышу, как оно грохочет вдалеке. То есть для нас это далеко, а ему-то оттуда ко мне — десяток шагов… Там под стеной сидели двое брошенных котят, совсем крохи, они даже бегать как следует не умели. Я их забрала, посадила себе на плечо и пошла. Они вцепились мне в плечо и друг в друга и так сидели. Через некоторое время я забрела за большой длинный дом и увидела кошку с котятами — пять котят. Они лежали около отдушины подвала. Один котёнок был близко, и я попыталась поймать его, но он убежал к маме. Там было ещё двое пожилых людей с первого этажа. Они стояли в своём садике, смотрели в небо на тучу пыли и пытались понять, что происходит. Я сказала: «Слышите этот грохот? В городе огромное чудовище, оно бросается грудью и рушит дома. Оно пока далеко, но может пойти и сюда, и тогда вам конец. Это большой дом, оно наверняка на него нападёт. Возьмите документы, воду и бегите как можно дальше, пока есть время.» Эти люди растерянно переглядывались. Они не хотели бросать свою квартиру и добро. Я сказала: «Пожалуйста, возьмите с собой этих котят и кошку. Я знаю, в таких ситуациях никто не думает о животных, но давайте вы будете исключением? Это же очень просто, а время есть: посадите их в большую сумку и несите. Они же лёгкие. Если чудовище обрушит дом, они погибнут. Пожалуйста, спасите их.» Вы знаете, ответил мужчина, их не поймаешь. Они дикие и никому не даются в руки. Если к ним подойти, они убегут в подвал. И эти люди поднялись к себе в квартиру, а я стояла и думала, что мне делать. Даже если бы я поймала котят и кошку, мне было б не в чем их нести. В рюкзаке уже была Чушка и двое котят у меня на плече. Я не могла бы унести ещё шестерых, тем более если б они вырывались. И я решила оставить их и надеяться, что чудовище тут не пройдёт. Потом я брела по какой-то сквозной галерее в огромном стеклянном здании и прошла уже треть пути, когда здание содрогнулось, и вниз полетело стекло. Я повернулась и побежала назад, к выходу, крича всем вокруг: «Спасайтесь! Крыша сейчас упадёт!» Я, кажется, успела выскочить. Не знаю, спасся ли кто ещё. Вокруг всё тряслось, и тварь ревела высоко над головой, как самолёты — жуткий завойный рёв…
Надя замолчала. Опять кошки, подумал Герман, эти её вечные кошки. И что у неё с этими зверьми? Пару дней назад он случайно увидел, как Надя плачет. Он вошёл в гостиную слишком тихо. Она сидела в кресле с Чушкой на руках, всхлипывая, не глядя на дверь, обнимала животное и шептала в кошачий мех: «Настанет день, и ты умрёшь, меня покинешь и уйдёшь…» Наивный, страшный импровизированный стишок. Кошка мурлыкала, вцепившись лапками в Надино плечо, а на столе перед ведьмой лежала открытая книга. Сборник стихов.
— Там было одно отличие от фильма, — добавила Надя. — Эта тварь не роняла паразитов и была, как бы, умная. Злонамеренная. Она разрушала прежде всего большие дома. И ещё её было не видно. Понимаешь? Герман, я думаю, это был Враг.
Всё о Враге, подумал Герман, да о кошках, да о Враге… Он вспомнил ледяной вой твари в своём кошмаре. Рука чуть не дёрнулась к кобуре. Спокойно, рука. Приказа верить в чудеса не поступало…
Дальше всё было очень быстро. Он снял со сковородки последний блин, привычно пробежал взглядом по конфоркам — а всё ли выключено? всё — и повернулся к Наде. Она закрыла комикс, положила его на стол, и Герман увидел обложку.
— Откуда это?
Он не читал её комиксы, но автоматически запоминал названия и обложки. Этого тома он ещё не видел.
— Почтальон принёс.
— Когда?
— Сегодня, час назад. Он был раньше обычного.
— Ты что, открыла кому-то дверь?
— Нет. Я спустилась к почтовому ящику.
Когда, когда это было?
— Герман, я…
— Одна?!
Когда она успела? Как это я не заметил? Что я делал?!
— Ты спал. — Какой умоляющий голос… — Герман, ночью тебе было плохо. Ты был… «чёрен от жара». — Она опять обозначила в воздухе кавычки. Это была цитата, очередная чёртова цитата. — Я не хотела тебя будить.