Эоловы арфы
Шрифт:
– Лихтенштейн действительно очень умный человек?
– Энгельс едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.
– Не Лихтенштейн, а Лихтенберг!
– вспылил Маркс.
– Да! Это очень умный человек! Во всяком случае, гораздо умнее, чем твой всезнайка Хекшер!
Энгельс расхохотался.
Немецкий эмигрант Мартин Хекшер был врачом, лечившим Энгельса.
В своем лондонском одиночестве Карл ревновал Фридриха почти ко всем его манчестерским друзьям и знакомым. Но Хекшер, может быть, потому, что Энгельс доверил этому человеку столь важное и интимное - свое здоровье, вызывал у него особенно неприязненное чувство, близкое к недоверию. Он считал
Больному было, конечно, приятно видеть заботу и беспокойство друга, но, встречая в его письмах выпады против Хекшера, он смеялся и каждый раз не переставал удивляться тому, что ревность может ослепить даже такую светлую голову.
Хохот Фридриха подействовал на Карла отрезвляюще. Он понял, что переборщил, и тоже улыбнулся.
– Между прочим, - сказал Энгельс, наливая вино, - я еду на Джерси по настоянию именно Хекшера. Самочувствие у меня вполне хорошее. Видимо, мне удалось утопить злодейку золотуху еще в Ватерлоо, в волнах Ирландского моря, но мой врач находит, что месяца в Ватерлоо и трех недель на острове Уайт для меня все-таки недостаточно, и требует, чтобы теперь я продлил отдых и лечение где-нибудь в более южных местах.
– В таком случае, - смилостивился Маркс, принимая бокал, - твой Хекшер явно прогрессирует.
– Ты знаешь, - Энгельс еще раз внимательно всмотрелся в пятно на лбу друга, - я был уверен, что золотухой болеют только дети. И вдруг она прицепилась ко мне на тридцать седьмом году жизни!
– А я думал, - Маркс уловил беспокойный взгляд собеседника, - что расшибать лбы - это тоже в основном детская привилегия, но вот...
– Он хлопнул себя по лбу ладонью, чтобы еще раз показать: все в порядке.
Это, видимо, в самом деле окончательно успокоило Энгельса.
– Жаль, что ты не смог приехать ко мне на Уайт, - он поднял вспыхнувший рубином бокал, - но уж теперь-то, на Джерси, мы отведем с тобой душу... За встречу!
– За встречу!
Как только пароход отчалил, почти все пассажиры ввиду позднего времени стали расходиться по каютам. Но друзьям хотелось еще побыть на палубе. В ресторане они так и не успели сказать друг другу ни о чем важном. Поэтому теперь, едва остались одни, Энгельс взял Маркса под руку и, увлекая его вперед, спросил:
– Ну так как же все-таки твои дела?
Маркс ответил не сразу. Видимо, ему не хотелось говорить сейчас об этом. Они молча прошли несколько шагов. Наконец, отвернувшись в сторону и глядя сквозь ночную осеннюю тьму на удалявшиеся огни Брайтона, он сказал:
– Через полгода мне исполнится сорок лет. И вот в преддверии этой уже далеко не пустячной даты не остается ничего другого, как признать, что я совершенный неудачник.
– Ну, ну, это ты оставь!
– Энгельс протестующе потряс его локоть.
– Действительно, Фридрих, ты посуди сам, - Маркс повернулся, и глаза его гневно сверкнули.
– Этот Дана вот уже несколько недель присылает мне ежедневно "New York Daily Tribune", очевидно, с единственной целью: показать мне, что они ничего из посланных мною статей больше на печатают. За все это время появились лишь какие-то жалкие сорок строк о маневрах Французского банка... Эти бесстыдники около четырех лет печатали все мои статьи от своего имени, как редакционные. Тем самым им удалось вычеркнуть из
– Но ты, надеюсь, потребовал объяснений, - Энгельс был удивлен услышанным.
– Сейчас у всех объяснение одно: трудности экономического кризиса... Я все-таки пригрозил переходом в другую газету. И вот недавно Дана прислал очень дружественное по тону письмо, суть которого в том, что одну статью в неделю они оплачивают независимо от того, печатают ее или нет, а вторую я посылаю на собственный риск.
– Иначе говоря, они, по существу, переводят тебя на половинный гонорар... И что же ты ответил?
– А что я мог ответить?.. В новую квартиру мы вложили все наследство, что досталось после смерти тещи. А расходы на семью все растут вместе с ростом детей. Положение мое сейчас еще более отчаянное, чем было пять лет назад. Тогда я думал, что уже испил до дна горькую чашу. Но нет. И хуже всего то, что это не временное затруднение. Я не вижу, как мне из этого выкарабкаться...
Все, что Маркс говорил, было для Энгельса неожиданностью. Он полагал, что, получив наследство старой Каролины фон Вестфален, переехав в новый, просторный дом на Графтон-террес, семья Маркса значительно поправила свои дела, что сотрудничество Карла в "ТпЪипе" идет успешно и он регулярно получает гонорар, что вообще дела идут хорошо... А оказывается, тут опять все летит к чертям!
Он слушал, что говорил друг, и тяжелая волна гнева все выше подымалась в его груди. О проклятое время! О гнусная жизнь! Сколько прекрасных друзей молодости, боевых товарищей по партии, по революции они уже свели в могилу, лишили здоровья или искалечили нравственно. В позапрошлом году, едва выйдя из прусской тюрьмы, тридцати шести лет умер от туберкулеза Даниельс; в прошлом году, не выдержав тягот эмигрантской жизни, еще более молодым в Гаване скончался Веерт; на том острове, куда они плывут, лежит безнадежно больной туберкулезом Шрамм, ему тоже тридцать шесть... Слава богу, Мавр уже перевалил этот роковой возраст, но если и впредь ему придется столько сил отдавать борьбе за каждый фунт... Если...
В борт корабля резко и глухо ударила неожиданная сильная волна, и Энгельс, словно подхлестнутый ею, вырвал руку из руки Маркса и, досадливо ударив кулаком о ладонь, почти крикнул:
– Чего же ты молчал раньше?
– Какая разница - раньше, позже, - пожал плечами Маркс.
– Да хотя бы та, - Энгельс остановился и повернул к себе за плечи друга, - что недавно отец отвалил мне денег на покупку лошади, решил заблаговременно позаботиться о подарке ко дню рождения. Как назло, тут же подвернулась отличная коняга, и я, будучи совершенно уверен, что у тебя все благополучно, спокойно выложил за эту красивую скотину сто двадцать фунтов!
– Ну и прекрасно, и не жалей.
– Что ж тут прекрасного!
– горячился Энгельс.
– Ты со своей семьей бедствуешь в Лондоне, а я в Манчестере обзавожусь породистыми скакунами. Тьфу ты господи! А в прошлом году мы с Мери ездили в Ирландию, путешествовали...
Маркс положил ему руку на плечо:
– Но ты же не знал... И потом, тебе давно пора было приобрести хорошую лошадь. Что это за купец, - Маркс улыбнулся, - что за фабрикант без собственной дорогой лошади!.. Как ее зовут? Росинант? Буцефал?.. Кстати, а как звали лошадь Калигулы, которую он ввел в сенат?