Эоловы арфы
Шрифт:
– Вот видите!
– Шрамм горячился, его смуглое лицо горело, а светло-серые глаза сделались темней.
На стук вошла хозяйка. Она сразу поняла, что к чему, исчезла и через пять минут принесла три бокала.
– Помним мы, - сказал Энгельс, откупоривая бутылку, - и твое участие в войне Шлезвиг-Гольштейна против датской короны, и твои аресты, тюрьмы, и даже твою достославную дуэль с Виллихом.
Дуэль была особенно памятна всем троим.
После поражения революции в Союзе коммунистов, в его Центральном комитете, возникла фракционная группа во главе с Августом Виллихом. Борьба Маркса, Энгельса и их единомышленников против авантюристической группы Виллиха была настойчивой и порой носила резкий характер.
На заседании
Дуэль должна была произойти одиннадцатого сентября, и не в Англии, а на континенте, около Антверпена.
Марксу, который вместе с Энгельсом сделал все, чтобы поединок не состоялся, Шрамм накануне дуэли написал веселое и беззаботное письмо.
– В мыслях мы тебя тогда уже похоронили, - сказал Маркс.
И действительно, как могло быть иначе, если на другой день вечером на квартиру к Марксу, где с тревогой и нетерпением друзья Шрамма ожидали известий о поединке, заявился Бартелеми, второй секундант Виллиха, и на исполненный страха вопрос Женни: "Ну как?" - гробовым голосом ответил: "Пуля - в голову!" А затем отвесил низкий поклон, повернулся и исчез. Женни (самого Маркса дома не было) едва не потеряла сознание.
Через час Энгельс, Либкнехт, Пфендер и другие друзья Маркса уже были извещены, что Конрада Шрамма нет в живых.
На следующий день все собрались у Маркса. Печальные, потерянные, сидели в маленьком кабинете хозяина и тихо переговаривались.
– Это был дерзкий рыцарь, горячая голова, - сказал Либкнехт.
– Да, пылкая, смелая, пламенная натура, никогда не поддававшаяся заботам повседневности, - добавил Маркс.
– Но вместе с этим - критический ум и тонкий юмор, оригинальная мысль и наивное добросердечие.
– Маркс помолчал и при полной тишине закончил: - Я думаю, Шекспир не мог бы найти лучшего прообраза для своего отважного и благородного рыцаря Перси Хотспера... Да, это был поистине Перси Хотспер нашей партии...
И едва он произнес последние слова, как в прихожей послышался невероятный шум, голоса, изумленно-радостный крик Ленхен, а через несколько мгновений дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет влетел хохочущий Конрад с повязкой на голове.
Оказывается, сразу после своего ответного выстрела Виллих и его секунданты поспешно удалились. Они видели, что пуля попала в голову, и решили, что Шрамм убит. У них имелись тем большие основания так думать, что врача на дуэли не было...
– Да, мы тебя тогда уже совсем похоронили, - разливая вино, сказал Энгельс.
– Это были не единственные мои похороны, - засмеялся Шрамм. Дайте-ка я все-таки встану и покажу вам кое-что.
– Может быть, не стоит?
– Нет, нет, встану, покажу. И потом - не могу же я пить херес лежа. Это оскорбительно для прекрасного вина.
Он спустил с кровати бледные, исхудавшие ноги, накинул шлафрок и нетвердой походкой добрался до письменного стола. Там отыскал какую-то папку, раскрыл ее и достал несколько газет.
– Вот шестилетней давности "Кёльнская газета" с сообщением о том, что я утонул в Ла-Манше, - сказал он, подвигаясь со своим креслом к гостям и протягивая им газеты.
– Подумать только, хотели отправить меня к праотцам, еще когда мне не было и тридцати!..
– Даже смерть человека не может заставить этих газетных крыс сказать хоть одно живое слово... Давай, Энгельс, лучше выпьем наконец!..
– За твое здоровье!
– Маркс и Энгельс подняли бокалы.
Бокал Шрамма был налит только до половины, но он, вопреки ожиданию, не протестовал. Гости видели, что оживленность и веселость хозяина порой переходят во взвинченность, что на всю его порывистую, юношески стройную фигуру уже наложила свою печать тяжелая болезнь.
– Вы вообразите только, - поставив бокал, взмахнул рукой Шрамм, - я в Филадельфии. Дела мои плохи, но уж не настолько, чтобы меня хоронить. И вот однажды мне сообщают, что сегодня в "Новом времени" мой некролог. Я, естественно, одеваюсь и иду на улицу, чтобы купить газету. Подхожу к газетчику, вижу у него "Новое время" и даже некролог вижу, но тут обнаруживаю, что у меня нет денег. Я знаю, что и дома нет. Представляете положение: "известный деятель немецкого рабочего движения" не может купить свой собственный некролог! Ведь при моем знании четырех языков, умении довольно прилично разбираться в торговом деле, при хороших рекомендациях я так и не смог получить хотя бы самое дрянное место в этой свободной Америке.
– Ну, и как же с газетой?
– спросил Энгельс.
– Пришлось все рассказать газетчику. Он, конечно, не поверил, должно быть, счел сумасшедшим и из опасения дал два экземпляра.
Энгельс еще налил хереса - Марксу и себе полные бокалы, а Шрамму лишь треть, и тот снова не протестовал.
– А однако же согласитесь, друзья, - все не умолкал Шрамм, - что на свете не так уж много людей, которые при жизни удостаиваются некрологов.
– Кажется, такое случалось с Талейраном, - заметил Маркс.
– С Талейраном!
– едва ли не возмущенно воскликнул Шрамм.
– Так ведь он прожил чуть не девяносто лет, а мне еще только будет тридцать шесть... И вот после всего этого, господа, - он встал, опираясь одной рукой о спинку кресла, а другой сжимая бокал, - после того, как меня не разнесли ошалевшие лошади, не подняли на штыки датчане, не застрелил Виллих, не сгноили тюрьмы, после прижизненных некрологов - после всего этого мне бояться чахотки, или, как ныне стали говорить, туберкулеза?..
Шрамм, видимо, почувствовал себя хуже и лег в постель. Некоторое время все молчали. Потом уже совсем спокойным и словно усталым голосом он спросил:
– Скажите, друзья, а вы все еще сердитесь на меня за ту антверпенскую дуэль?
– Ведь ты знаешь, - ответил Маркс, - что Виллих и Техов печатно обвинили нас с Фридрихом в том, будто мы натравливали тебя на Виллиха и сознательно вызвали вашу ссору, будто у нас была коварная и жестокая мысль - посредством этой дуэли устранить своего политического противника, то есть его, Августа Виллиха. А Карл Фогт, как я слышал, повторяет и распространяет эти вымыслы и ныне.
– Какой вздор!
– Шрамм ударил кулаком по одеялу.
– Жаль, что погиб мой секундант Мисковский. Он рассказал бы... Когда мы с ним явились на место поединка, Виллих и его секунданты уже выбрали площадку и отмеряли расстояние. Виллих первый занял исходную позицию. Когда я пошел на свое место, Мисковский остановил меня и сказал: "Смотри, твой противник стоит в тени, а ты будешь на прекрасно освещенном месте. У него гораздо лучше позиция, чем у тебя". Я в ответ только махнул рукой и сказал: "Пусть будет так!.." Энгельс, дай мне еще хереса, я выпью за погибель этих негодяев.