Чтение онлайн

И еще каких-то мелких тварюшек, так же уныло пытающихся ее убить.

Может быть, они и им подобные существуют повсюду.

Но только в таких вот полумертвых, никому не нужных мирах они становятся злобными убийцами.

Все необитаемые миры мертвы одинаково. Пыль или голый камень могут быть разного цвета. Однажды Маша побывала на планете, где из оранжевой пыли торчали темно-синие с прозеленью каменные клыки. Хорош также был осколок древней кометы, густо инкрустированный громадными алмазами чистой воды. Красиво, но ничего не меняет. Смерть способна принимать разные оттенки. Привлекательнее от этого она не становится.

Маша так ничего

и не придумала посреди каменной мертвечины. Интересно, на что она рассчитывала?.. Пора возвращаться. Быть может, взаперти, под бронированным колпаком модуля, в ее звенящую от пустоты голову случайно забредет какая-нибудь мыслишка.

Она распутывает конечности – в скафандре высшей защиты это так же непросто, как и уложить их в «лотос». Выпрямляется во весь рост и с легкой ненавистью, верится – в последний раз, озирает окрестности. За время ее медитации ничего не переменилось к лучшему. Да и что могло перемениться на этом кладбище?!

Впрочем… Что это блестит позади жилого модуля, со стороны пустой посадочной площадки?

Широкими шагами, переходя на прыжки, Маша спешит прояснить ситуацию. Пониженная сила тяжести всецело облегчает ее задачу.

Кажется, в Пармезане, пусть и запоздало, пробудилась совесть.

«Трурль»! Старый добрый «Трурль» стоит на том самом месте, где совершил свою губительную посадку и откуда его вскорости угнали злокозненные перестраховщики.

«Amicus cognoscitur amore, more, ore, re!» [20] – шепчет Маша на бегу.

Она точно знает, что ни за что, даже в умоисступлении, не воспользуется мини-блимпом для бегства из своего заточения. Но лучше возможности неиспользованные, чем отсутствие возможностей. «Трурль» будет стоять на своем месте до самого последнего мгновения, каким бы оно ни было. Как безгласный символ надежды на избавление.

Отсалютовав славному приятелю, Маша открывает шлюзовую камеру и входит в модуль.

Еще до того, как отработают насосы и вспыхнет свет, она чувствует перемены. Как-то уж чересчур тесновато…

При свете она понимает, в чем причина.

В шлюзовой камере находится еще один «галахад». Чужой.

А это значит, что внутри модуля кто-то посторонний.

Маша торопливо избавляется от доспехов и пулей вылетает в тамбур.

– Что происходит? – вопит она во все горло. – Зачем вы сю-у-у!..

Конец фразы застревает у нее в горле.

В кают-компании за столом сидит Он.

Эварист Гарин.

Сидит как ни в чем не бывало, по-детски подобрав под себя ноги. Оказывается, он, как и она, любит сидеть в кресле с ногами.

Копается в ее записях.

Мурлычет страшным голосом какой-то опереточный мотивчик, в том смысле, что «Do you think it’s alright to leave the boy with Uncle Ernie? Yes, I think it’s alright, yes, I think it’s alri-i-ight…» [21] Оказывается, он, как и она, петь не умеет, но любит.

Темный от загара, с чем особенно контрастирует аккуратный серебряный ежик.

В ослепительно-белом свитере с парусом на груди и тропических белых брюках со складкой. И в белых же туфлях на шнурках.

То есть без скафандра. В самом очаге смертельной заразы, совершенно беззащитный.

Мистер Паркер стоит у него за плечом и монотонно гундит:

– Вы должны покинуть карантинную зону либо надеть скафандр высшей защиты, сэр. Вы должны…

Поздно.

Маша сползает по стеночке и беспомощно погружает скрюченные пальцы в черные космы. Внутри нее фонтанирует невыносимо горячий источник, выжигая все своими губительными струями.

Что угодно, только не это.

Не размыкая губ, она шлет чудовищные проклятия небесам.

Между тем, Гарин прерывает свое занятие и обращает к ней спокойный взгляд.

– Машенька, – урчит он бархатно и неотразимо. – Я тут позволил себе несколько похозяйничать… Кстати, вы совершенно не переменились с нашей последней встречи и, кажется, даже стали еще пленительнее. Если такое, разумеется, вообще возможно.

– Что вы тут делаете? – шепчет Маша с отчаянием.

– Ну, видите ли… – Гарин вольготно разваливается в кресле и раздумчиво массирует переносицу. – Я счел, что ситуация безобразно затянулась и приобрела какие-то клинические формы. И потому решил разобраться на месте. А заодно проверить некоторые свои гипотезы по поводу природы кванна.

– У вас шесть часов, чтобы устроить свои дела, – роняет она плачущим голосом.

– Ну-ну, – говорит он благодушно. – Я не столь пессимистичен. Простите мне мою дерзость, но у вас нет желания сменить туалет и присоединиться ко мне за этим столом? Ничего не имею против вашего нынешнего убранства, но боюсь, что буду неоправданно часто отвлекаться.

Цепляясь за стенку, Маша поднимается на ноги. На ней по-прежнему «вторая кожа», которая облегает ее почти как первая, предъявляя стороннему глазу не только все достоинства фигуры, но и недостатки. При иных обстоятельствах Маша могла бы испустить игривый визг и, кокетливо прикрываясь, убежать переодеваться. Но сейчас ее мысли заняты иным. Если по правде, они разлетаются во все стороны подобно фейерверку.

Тем не менее она находит в себе силы запереться в техническом отсеке, приспособленном под гардероб и склад использованной одежды. Нынче ей не до нарядов. Поэтому она берет темно-серые шорты и серую майку с длинным рукавом. В полном соответствии с ее актуальным мировосприятием. И даже не вспоминает про заколку-диадемку с фальшивыми рубинами. Забрать спутанную гриву под бандану – все, на что хватает ее душевных сил.

Может быть, картина изменилась, а она все пропустила? Например, за время ее отсутствия открыли вакцину против кванна. Или Мухомор внезапно обнаружил, что никакой это не кванн, а безобидная фигня. Гарин не может быть настолько безрассудным. Ну, а идиотом он никогда не был.

Маша возвращается к столу. Гарин мычит нечто неразборчивое и выглядит крайне удовлетворенным. При виде Маши он вскакивает и подвигает ей свободное кресло, о котором она все эти дни даже не вспоминала.

– Голубчик, – обращается он к Мистеру Паркеру. – Не сочти за труд, мне чашечку крепкого кофе без сахара, а барышне… – он вопросительно смотрит на Машу.

– Цианистого калия в растворе, – мрачно роняет та.

– Сию минуту, сэр… мэм… – произносит Мистер Паркер, и в его обычно ровном баритоне отчетливо слышатся нотки отчаяния.