Энгус: первый воин
Шрифт:
Воспоминания продолжались, пир был в самом разгаре, и все больше людей начинали задавать мне разнообразные вопросы. Теперь я почувствовал себя защищенным, и мало-помалу стена, разделявшая меня и этих людей, начала рушиться. Но все же я считал, что последний удар в разрушении этой стены должен быть нанесен не мной. И вот когда уже все спокойно бродили по залу, а я весело улыбался в ответ на многочисленные тосты за те легенды и сказки, которые были рассказаны мной, фаворит, наконец, обнаружил всю свою злобу ко мне:
— Слушая твои истории, я понял, что норманны — отличные воины. И следовательно, ты сам, скорее всего, должен отлично владеть мечом.
Все сразу притихли, но фаворит принцессы, не стесняясь, продолжил:
— Здесь, в нашем благословенном
Гладвин нахмурился и огорченно опустил голову, поскольку прекрасно знал, что оружие, отобранное у меня, было не мечом, а боевым топором. У меня вообще не было меча, это не мое оружие и, скорее всего, владел я не очень хорошо. Фаворит же своим заявлением уже утвердил оружие для поединка. Вероятно, меч был его излюбленным оружием, а отказаться я, разумеется, не мог, и потому вынужден был согласиться.
Я обратил внимание, что многие сочли неприличным подобный вызов, но пиршество все-таки продолжалось и затянулось до утра. Потом быстро промелькнули и три дня перед турниром, в один из которых я долго разговаривал с аббатом Майбоном об уроках Ненниуса. В этой беседе участвовала и принцесса Гвинет, и она даже показалась увлеченной теми истинами, которые я открывал ей. Каждый раз, находя соотношение этих истин с событиями своей жизни, она глубоко вздыхала, а то и вовсе сидела, затаив дыхание. В конце концов, она поблагодарила меня за то, что я явился в их город передать манускрипт, а еще за то, что, по ее словам, открыл ей такие глубокие истины, которые будут ей полезны на протяжении всей ее жизни.
В день турнира я проснулся от шума возбужденных солдат, готовившихся к этому событию, проверявших свои костюмы, полировавших оружие, шлемы и щиты еще прилежней, чем раньше. А я подумал, что этот турнир будет для меня хорошей практикой в деле воспитания в себе настоящего воина.
Эскорт выглядел великолепно. Воины фаворита, все из того барака, в котором я в последнее время жил, казалось, были лучшим элитным отрядом всех времен. Но я мог только улыбнуться, представив себе, как будут выглядеть они в сражении с Айваром… Вот тогда они и поймут, что такое настоящая гвардия… За нами верхом ехали обе принцессы, окруженные женщинами-воительницами, которые очень напоминали мне валькирий в описаниях старого Браги. На принцессах красовались пурпурные плащи с капюшонами, ниспадавшие на спины лошадей. Обе лошади были серыми, в белых чулках. Все это говорило о суетности принцесс даже в такое опасное для страны время.
Мы ехали по прекрасным дорогам, правда, в конце нашего замечательного путешествия немного полил дождь, подпортив всем помпезный вид, но он скоро кончился. Мы прибыли в город Кайр Леон, где нас уже ждали и радостно приветствовали. Дети бросали цветы нам под ноги, повсюду открывались все ворота, и навстречу шествию выбегали все новые рыжеволосые женщины в длинных белых платьях. Они всячески выказывали нам свои уважение и восторг, а еще больше этих чувств выпадало на долю принцесс: как никак, они являлись правительницами всей земли Гвента.
Весь город окружали огромные, отлично выложенные стены, а внутри находилось множество разнообразных зданий, в том числе военных казарм. Имелось здесь и искусственное озеро для купания. Позже я узнал, что римляне выкопали его именно для этого, так как каждодневное купание входило в их обычаи.
Все здесь показалось мне еще более впечатляющим, чем в Кайр Гвенте. На пиру, данном в ту же ночь по случаю прибытия принцесс и их гостей, мне рассказали, что когда-то город был мощной римской крепостью, построенной
по всем правилам военного искусства для того, чтобы здесь могли расположиться несколько легионов отборной императорской гвардии. Эти легионы должны были сдерживать натиск племени силуров — лучших на острове воинов в те далекие времена.Смутные воспоминания об этих людях промелькнули в моем воображении. Ведь на каждом пиру истории о бравых силурах рассказывались постоянно со множеством всяческих подробностей. Все вспоминали, как трудно было римлянам сдерживать этих воинов, которые умели поразительно яростно атаковать и внезапно уходить. Вероятно, это был единственный способ бороться с дисциплинированными римлянами. В уме я рисовал себе колоссальные незабываемые сражения.
На следующее утро все было готово, и мы выехали на окраину города, на арену, которая тоже принадлежала когда-то римлянам. Горожанки спешили впереди нас, и я понял, что это событие интересовало всех. Невольно я стал нервничать, поскольку, честно говоря, не был готов ни к какому виду поединка.
Мы миновали казармы и скоро увидели перед собой круглые стены колосса, привлекавшего всеобщее внимание. Меня по-настоящему потрясло искусство великих римлян: я увидел в них нечто большее, чем просто завоевателей, сжигаемых неизменной жаждой новых побед, выстроивших ничего не объяснившую миру империю и отрицавших все, что не входило в их понимание.
Чем ближе подходили мы к главному входу, тем все более пугающей и впечатляющей представлялась мне арена. Войдя внутрь, я увидел, что вся она заполнена разноцветными знаменами, каждое из которых указывало на предпочтение его владельца. Арена была настолько огромна и вмещала так много народа, что, пожалуй, здесь могла бы расположиться и половина армии Айвара.
Поединки уже начались. В первом сошлись три воина против трех, причем одна партия имела овальные щиты, а другая — круглые. Все дрались мечами и дрались очень хорошо. Круглые щиты, в конце концов, выиграли и были встречены ревом восторга, сопровождаемым ворохами лепестков, брошенных в небо женщинами.
Потом на арену вышли еще две партии тяжеловооруженных воинов, с копьями и в кожаных с бронзовыми нагрудниками одеждах; плечи их покрывали свисавшие кольчужные подшлемники. Одна партия остановилась в некотором отдалении от другой, и эту дистанцию они выдерживали постоянно, метая копья словно из-за барьера. Наконец один из них поразил противника, который упал и был унесен. Впрочем, если копье противника лишь задевало воина, он все равно выбывал из игры, хотя и получал под конец свою долю аплодисментов. Поединок закончился тремя против пятерых.
Потом последовали соревнования с пиками на лошадях — зрелище, никогда доселе мной не виденное, поскольку пиками поражалась двигающаяся мишень, которую на всем скаку тянула четверка лошадей. Ко всеобщему удивлению этот поединок выиграли воительницы принцесс, посрамив своих противников-мужчин.
Потом верховые воины начали сражаться на мечах, и здесь проигравшим считался упавший с седла. В этой игре фаворит принцессы, которого, как оказалось, звали Идвал, выказывал удивительную непобедимость, и тогда я понял, что скрывалось за его словами «определить победителей». Безусловно, именно он был героем праздника. Он выглядел как новый император старого римского поселения. И лошадь у него оказалась прекрасная, и больше всего восхищалась им будущая жена, принцесса Гвенора. В конце концов на поле остался он один.
Поединки заняли весь день, и под вечер Идвал галопом проскакал вокруг всей арены как триумфатор, остановился перед Гвенорой и протянул ей меч. Она благоговейно поцеловала его кончик, не стесняясь выказать свое восхищение и обожание.
— А теперь главное! — вдруг крикнул он прямо из середины поля. — Сегодня среди нас находится норманн, гость принцессы Гвинет, и я имею честь вызвать его на последний решающий поединок! Этот человек, — он указал на меня мечом, — утверждает, что норманны неуязвимы, как на небе, так и на земле, — так пришла пора ему доказать свое утверждение перед настоящими бретонцами!