Чтение онлайн

Воины продолжали смеяться, и монашек вдруг обезумел от гнева. В своей боли он воспылал яростью и обрушился на нас с оскорблениями:

— Норманнские псы! Проклятые мясники! Вы сами не понимаете, что делаете! Так пусть гнев Господень падет на ваши головы, нечестивцы! — в гневе орал он.

Разумеется, викинги посчитали, что он зашел в своих оценках слишком далеко, и наказали его со всей тяжестью молота Тора. И я не мог сделать ничего, чтобы остановить жестокость товарищей. Не успел я и глазом моргнуть, как голова монаха, все еще изрыгающая проклятия в наш адрес, слетела с плеч под хохот и шутки об упрямых церковных ослах. Но отрубленная голова, казалось, еще долго шевелила посиневшими мертвенными губами.

Дух наших воинов был очень высок, и именно поэтому они и мысли не допускали, что кто-то может выступить против них. Сознание нашей силы росло с каждым днем, и жадные ярлы направили свои взоры на серебряную и золотую утварь монастырей Нортумбрии. Именно на них натравливали военные вожди своих воинов, распаляя злобу против христиан. Мы продвигались все дальше по стране, одинокой и незащищенной, и повсюду заливали землю потоками крови. Церкви и монастыри мы предавали огню и

мечу, и после ухода норманнов на месте цветущих мест оставались лишь голые стены. Могущество нортумбрийской культуры на моих глазах обращалось в дым. А нападения скоттов, о котором я все-таки продолжал постоянно думать, так и не случилось, и мы продолжали идти вперед.

Мы сами были объяты пламенем разрушения. Но я видел монахов, преданных красоте и служению своему Богу, которые спасали не золото и серебро, но саму честь христианского Бога, поскольку чувствовали, что грабежами монастырей ограблены и унижены не они, а Он. Я начал восхищаться их мужеством и той верой, которой они оставались верны до конца. Эти несчастные ученые, набожные люди противостояли нам не оружием, но словами. В сердцах их не было ни ненависти, ни страха. Но среди них были и молодые, более неопытные и незрелые, которых захватывал порыв отчаянного сопротивления, и тогда они сражались с нами примитивными сельскохозяйственными орудиями и падали, как спелые пшеничные колосья под серпом умелого жнеца. В то же время старые и мудрые падали на колени и начинали молиться, глаза их уплывали в мистическом трансе. Они приветствовали смерть точно так же, как делали это воины Одина, вверяя себя валькириям. В первый раз я увидел, что в мире существуют какие-то иные формы мужества, кроме той, в какой его выражают воины. Привыкший видеть бесстрашие только на войне, а слабость — в женщинах и монахах, которых всегда считали слабаками и трусами, я, наконец, понял, что женская выносливость отливается в кузнице ожидания, а храбрость монахов основывается на терпении. И еще я понял, что люди Бога бесстрашны в проповеди своей веры.

Во время этого завоевания Нортумбрии, когда норманны опустошали королевство пламенем погромов, противостояние Морского Волка и Айвара с Хальфданом стало особенно заметным. Отец в своей обычной манере стал отделяться от них, что, по мнению других, казалось нечестным и даже безжалостным. Он всегда отрицательно относился к уничтожению жизни вообще и категорически не считал свое уважение к ней трусостью.

Он знал, что противник уже разгромлен, страна находится в полном нашем распоряжении и, стало быть, нет никакой необходимости уничтожать вокруг все и вся. Напротив, теперь каждый воин из Норвегии и Дании мог привезти сюда свои семьи, и даже после этого места тут хватит всем, в том числе и нортумбрийцам. Кроме того, нортумбрийцы многому могли научить норманнов — конечно, в той мере, в какой северяне сами согласны были учиться. Именно так сделал он сам, когда привел свой отряд покорить нашу деревню в земле скоттов, и он сумел использовать свое владычество самым мудрым образом. К тому же кровожадность воинов и то наслаждение, которое они испытывали, убивая, задевало сами основы войска, нависая над ним грозовым облаком.

Ярлы же использовали эту непомерную ненависть подчиненных для того, чтобы запугать соседние королевства, — и это был второй пункт, по которому Морской Волк с ними расходился. Отец считал, что племена норманнов не настолько многочисленны, чтобы занимать земли больше, чем мы уже заняли. Но остальные военные вожди были буквально ослеплены желанием получить все, что только можно, а что нельзя унести с собой — убить или сжечь.

Беспокоила отца и необходимость отомстить за Ранда Ларсена. Он постоянно везде выискивал Свана Вига, вероломного юта, у которого поклялся отобрать браслеты Ранда. Но, увы, Сван исчез. Может быть, он был убит под стенами Йорка, но, скорее всего, просто удрал. Сван был настоящей крысой, которая всегда действует подло и исподтишка. И Сван был единственной причиной, по которой отец все еще оставался в лагере норманнов. Он не любил и не уважал их вождей, Айвара и Хальфдана, методы и действия которых были ему чужды, и считал их ненасытными мясниками. И каждый раз при встрече отец всячески подчеркивал свое отношение к ним, разговаривая особо вызывающим и надменным тоном. О если бы не его страшная клятва над телом мертвого Ранда, мы с отцом, несомненно, давно бы уже оставили Нортумбрию и вернулись в Кайт. Но отец был не только опытным воином — он был еще и человеком слова и долга. И потому всячески пытался добиться исполнения того, что пообещал своему подло зарезанному другу. И потому мы оставались вместе с викингами. Из-за своей личной войны отец втягивался в конфликт гораздо более серьезный и опасный. Мы же, его подчиненные, стояли за него горой, считая его слова и поступки своими. Эта борьба с судьбой за идеалы, в которые веришь, это плавание против течения были самыми важными уроками, которые отец преподал мне в великой науке становления молодого воина. В то далекое теперь уже лето Морской Волк показал мне, что сила без разума подобна стреле, выпущенной наугад, что надо сражаться так, чтобы быть хозяевами своей судьбы, даже если ты знаешь, что она никогда не подчинится твоей воле до конца.

Оглядываясь назад, я вижу, что это было странное время, когда все воины вокруг считали себя совершенно свободными в выборе; время, когда они верили — совершенно неправильно, как выяснилось позднее, — что никакой враг не рискнет посягнуть на них. И весь тот страшный год наше войско убивало, грабило и разрушало Нортумбрию. А потом, когда на ее земле не осталось ни одного монастыря, когда все редкие книги, своды законов и гимнов были сожжены, когда оказались уничтоженными все деревни и фермы, кормившие страну, когда все ее защитники лежали в земле или убежали, жадность и алчность норманнов, которые давно спутали воинскую доблесть со слабостью духа, обратились к Мерсии.

В прошлом это королевство порождало людей неслыханной силы, людей, способных создавать новые народы. Ярким образцом мерсийца мог служить король Оффа, который прожил более ста лет и был героем, еще многие годы вдохновлявшим народ этой страны и заставлявшим

его гордиться собой. Спустя много лет после нашей войны один мудрый человек рассказал мне историю о том, как было создано это королевство, о битвах против кимров за эти земли. Его сага повествовала и о том, как король Освальд принял христианство вместо того, чтобы быть убитым в битве, и тем самым обеспечил конечную победу своему народу. Как и Освальд, почитавшийся святым, последующие правители, занимавшие трон Мерсии, тоже были христианами — причем настолько истинно верующими, что многие из них под конец жизни даже удалились в монастыри. Некоторые же и вовсе отказывались от трона и отправлялись в Рим, чтобы стать монахами и быть похороненными рядом с могилой святого Петра.

То, что я узнал о правителях Мерсии, крайне заинтересовало меня, а особенно все, что касалось ее королей. Боги норманнов всегда были ревнивого и дурного характера, напоминая скорее людей, чем небожителей. Но этот христианский Бог, который из любви к Себе вынуждал королей отказываться от трона, должно быть, гораздо более всемогущ. И Мерсия процветала именно под его покровительством. Мерсийцы были прекрасно организованы и успешно охраняли свои границы от кимров — это давало им мир, столь необходимый для расцвета страны. Вся Мерсия была разделена на шайры, каждый из которых подчинялся элдорману, собиравшему подати в королевскую казну и защищавшему королевскую власть в этом районе. Кроме того, он составлял списки рабочих для строительства дорог, мостов и укреплений и набирал солдат во время войны. Таким образом король контролировал все королевство и особенно подати и налоги. Мерсия была жирным куском; ее торговля процветала настолько, что у королей имелись миллионы настоящих серебряных монет, которые назывались пенни. Наши ярлы и воины никак не могли устоять перед соблазном воспользоваться возможностью, которая, казалось, сама плыла к ним в руки. Итак, проведя ту зиму в Йорке, мы заключили с Нортумбрией «мир», по которому обещали покинуть их королевство в обмен на солидный куш. Кроме того, прежде чем оставить страну, Айвар с Хальфданом выбрали из ее местной знати короля-марионетку, человека без чести, без совести, который всегда оставался бы послушной игрушкой в их руках, — труса по имени Эгберт. Они посадили его на трон, и мы скорым маршем направились в сторону Мерсии.

И снова все места, по которым мы проходили, становились похожи на пустоту, выеденную едкой морской солью. Голод, чума, война и смерть шли с нами рука об руку, сея разрушение при каждом нашем шаге. Новости о разорении Нортумбрии распространились по всей Скандинавии, и множество других норманнов примкнуло к нам, усиливая ряды воинов. Таким образом, наше войско стало даже более многочисленным, а воины — более наглыми, чем раньше. Целью нашего нового похода стал Ноттингем — главный город Мерсии. Жадность моих товарищей не знала насыщения даже той огромной добычей, которую они уже получили. Наоборот, она только росла и росла, хотя уже все воины были настолько богаты, что могли бы удалиться в свои деревни и прожить остаток дней, который, кстати, был не так уж долог, в роскоши. Но старики больше всего упорствовали в жадности и служении богине войны и не могли остановиться. Даже их варварство, которое стало мне особенно видно по сравнению с высокой культурой англов, не позволяло им перестать быть отчаянными бойцами, оставившими битвы и погоню за добычей. Им не хотелось умирать в уюте и комфорте, на мягких перинах в окружении прекрасных и сладостных рабынь. Норманн должен был умереть сражаясь. Только это служило пропуском в рай, увенчивающий последний путь воина, его славную могилу и долгожданную Валгаллу. Но я все чаще, подобно Морскому Волку, начинал задаваться вопросом, а действительно ли необходимо разрушать эту тонкую и одновременно могущественную цивилизацию? Но пока мы, сминая все на своем пути, прорывались к Ноттингему.

Морской Волк все больше и больше отдалялся от других ярлов, ослепленных жадностью и жаждой крови — вещами, не подходящими для настоящего воина. Воин, по моему мнению, должен быть абсолютным правителем своего пути, а не отдавать себя водовороту случайных событий. Он берет лишь то, что требуется, и всегда владеет своими страстями. Среди постоянной суматохи, которая нас окружала, я не раз слышал разговоры об отце — разумеется, далекие от истины, — о том, что он обратился в христианство, настолько велики были его милость к военным пленникам и нежелание уничтожать монастыри, особенно книги. «Что с ним происходит?!» — спрашивали все. Некоторые даже начали подозревать Морского Волка в том, что он охвачен тем же страхом, что когда-то выбил из колеи норманнов в земле франков, когда они ощутили на себе проклятие за разграбление гробниц умерших христиан, которых франки считали святыми. На протяжении всего похода ярлы сторонились отца или всячески пытались не допустить его в монастыри и деревни или, по крайней мере, брать их без него. Такова была тактика, избранная военными вождями викингов, и когда мы добрались до Ноттингема, никто уже не вспоминал, что именно благодаря мудрости отца были разбиты Аэль и Осберт, а также взят Йорк. Не помнили они и того, как воодушевляли людей его отвага и мужество в боях. Его мнения не только не принимали в расчет, но и просто не слушали. Айвар и Хальфдан медленно, любыми путями переманивали вождей со стороны отца на свою. Кончилось тем, что мы, его воины, оказались в полной изоляции не только во время походов, но и во время сражений. Это грозило поражением, и мы решили бороться с таким положением дел.

Город Ноттингем, хотя и меньший, чем Йорк, был тоже достаточно велик и, главное — очень богат. Местное население называло его «снотта инг хам», что означало «деревня Снотта». Этот Снотта был» первым саксом, который пришел сюда вместе со своими воинами много лет тому назад. Теперь же вокруг поселения был выкопан широкий ров и насыпан холм с укреплением на вершине. За его стенами жило никак не больше шестисот человек. Словом, Ноттингем показался всем легкой добычей. Но, несмотря на это, король Бурхерд, видимо, не собирался так просто отдавать один из своих лучших городов, и потому, зная о нашем грядущем нападении, укрепил оборону города и послал ему на помощь подкрепления. Но остановить нас не могло уже ничто. Нас было много, мы были воодушевлены победами, и мы жаждали добычи и славы.