Эксперт по убийствам
Шрифт:
— Почему же вы не вмешались?
— А как я могла доказать свое авторство? Рукописи не было и в помине, а сил бороться у меня уже не осталось. Я, Джозефина, так боялась Винтнера. Я не хотела за него выходить замуж, но с виду он казался подходящей парой — богатый, не намного старше меня, образованный; мои родители считали, что я просто не могу не принять его предложения. А я была слишком молода и наивна, чтобы с ними спорить. И конечно, за закрытыми дверями он оказался совсем другим, чем казался поначалу.
— Он вас мучил?
Марта горько рассмеялась:
— О да, но эти мучения не были обычными побоями. Нет, он оказался слишком хитер и делал то, о чем я, не стесняясь, не могла говорить в открытую. Он был жесток в постели — по-настоящему жесток. Он гордился тем, что выдумывал все новые и все более изощренные способы оскорбления. Однажды
Джозефина слушала потрясенная.
— Неудивительно, что вас потянуло к Артуру. Чудо, что после всех этих мук вы вообще смогли быть с другим мужчиной.
— Да, но Элиот точно знал, как разделаться со мной за то, что я сделала, и общество облегчило ему задачу. Женщины вроде меня — забеременевшие не от своего мужа — считались париями, падшими существами. Но страшнее всего то, что, побыв какое-то время в подобном положении, ты и сама начинаешь в это верить. Я испытывала ужасную депрессию, которая стала хорошим поводом для Винтнера, чтобы упрятать меня в психушку. Люди, управлявшие тем заведением, прикладывали все старания, чтобы мы не узнали, что в окружающем мире кое-что меняется к лучшему. Но еще хуже было то, что они подавляли любые проявления женской солидарности: если бы мы могли друг друга поддерживать, нам было бы намного легче, но нас постоянно разделяли и настраивали друг против друга. — Марта открыла сумку и достала из портсигара сигарету; Джозефина молчала в ожидании, когда собеседница придет в себя. — Мне еще, похоже, повезло, — наконец продолжила Марта. — Некоторые провели там десятки лет и не имели надежды выбраться оттуда. Они отличались от других — были просто помешаны на разговорах о грехе и религии; и не имело значения, являлись ли они проститутками, жертвами изнасилования или кровосмешения или просто слабоумными, — их всех научили презирать самих себя.
— И вы там оставались, пока за вами не пришел Рейф? Вы, наверное, уже много лет отчаянно хотели оттуда вырваться?
— И да, и нет. Артур погиб, обоих детей у меня забрали — что ждало меня на воле? Депрессия, знаете ли, жестокая болезнь. Она все умерщвляет — жизнь лишается всех удовольствий, всех красок и всех ощущений. Исчезает все. Даже если бы я оказалась в местах, которые прежде любила, и увидела то, что когда-то доставляло мне радость, не думаю, что для меня хотя бы что-нибудь переменилось. Возможно, мне стало бы еще хуже, и потому я чувствовала даже удовлетворение оттого, что оказалась там, где я была никем. — Она быстро докурила сигарету и бросила окурок на рельсы. — Элиот лишил меня всего — детей, моей книги и моих способностей к творчеству.
— И вашего таланта радоваться жизни.
Марта кивнула:
— Точно. Это чувство трудно объяснить словами. Помню, сразу после того как Элиот ушел на войну, мы с Артуром оказались в Кембридже. Он повел меня в музей, что стоял у дороги рядом с Ботаническим садом, где Артур работал, — там находились его любимые картины. Одну из стен украшали полотна импрессионистов, и мы, потеряв счет времени, стояли перед совершенно необыкновенным пейзажем Ренуара — таким проникновенным, что от него невозможно было отвести взгляд. А рядом с ним висели две картины поменьше: портрет танцующей женщины и портрет женщины, играющей на гитаре. Меня удивило, до чего они выглядели жалкими по сравнению с пейзажем — трудно было поверить, что портреты написаны тем же самым художником. Но Артур сказал мне, что эти портреты нравятся ему даже больше, потому что Ренуар написал их уже в пожилом возрасте, когда руки его были искалечены артритом. Артур считал, что в решимости создавать красоту, невзирая на боль, есть особое благородство. Я всегда помнила его слова и, наверное, чувствовала то же самое. И мне хотелось создавать красоту своим пером, но после того, как погиб Артур и я все потеряла, я просто не в силах была этого сделать. В книгах и произведениях искусства должна присутствовать красота, даже если они начинаются с вопля, но мне как будто кто-то мешал ее отображать. Вы меня понимаете?
— Понимаю. Даже лучше, чем вы думаете.
Марта удивленно посмотрела на нее, но Джозефина решила не вдаваться в подробный разговор на эту тему — даже на расстоянии она чувствовала, что Арчи уже теряет терпение.
— Но вдруг объявился Рейф, и у меня появился
проблеск надежды, — продолжала Марта. — Как там Лидия говорит в вашей пьесе? «Когда убивают радость, она умирает навсегда, но и после этого человек способен стать счастливым».Мне всегда нравилась эта реплика — именно так я и чувствовала. Я знала, что вместе с Артуром из моей жизни ушла радость, но я думала, что, если удастся вернуть детей, снова смогу быть счастливой. Я готова была на все, чтобы только восполнить потерянные нами годы. — Марта умолкла, но Джозефина не стала ее торопить, чувствуя, что она еще не все сказала. — Я знала: то, что Рейф предложил, было страшным злом. Конечно же, знала, но тогда это для меня не имело значения. И я действительно вас ненавидела, но не потому, что думала, будто вы украли мой труд. Все было сложнее. Видите ли, в том месте, где я находилась, единственное, что меня удерживало в жизни, — это мысль о том, что когда-нибудь я смогу отомстить Элиоту, причинить ему такую же сильную боль, какую он причинил мне. А вы у меня это отняли. Вы выиграли судебное дело и вынудили его покончить с собой до того, как я успела причинить ему страдания. Вы даже представить не можете, какую я к вам питала неприязнь.
Джозефина не стала ей возражать, она только спросила:
— А вы и вправду собирались убить Обри?
— Поначалу да. Я ведь понятия не имела, что он родственник Артура. В пятницу я была в таком состоянии… Когда вы подошли к такси вместе с Лидией, я поняла, что допустила ошибку и указала Рейфу не на того человека. Как только Лидия вышла на сцену, я поспешила в «Уиндхем» к Рейфу. Когда же он сказал мне, что дело сделано, мне стало страшно. А потом он сказал, что Обри что-то подозревает и скоро до нас доберется, и меня охватила паника. Ведь если бы нас поймали, я бы уже никогда не вернула своих детей, а это все, чего я хотела. Рейф меня уверил, что, если мы будем действовать быстро, положение еще можно спасти; и я поначалу согласилась с его планом. Когда настала решительная минута, я просто не смогла этого сделать. Обри ведь ничего не знал, правда же? Рейф все придумал, чтобы я за него сделала это грязное дело.
— Он кое-что знал, Марта, — тихо сказала Джозефина, — но он не знал, ни кто вы такая, ни что вы сделали. — И Джозефина рассказала о том, что узнала от Элис Симмонс об убийстве Артура и о договоре Уолтера с Винтнером. Марта слушала и не могла поверить услышанному, а Джозефина с ужасом подумала о том, что на ее долю выпало еще раз вдребезги разбить жизнь этой женщины. — Так что самоубийство Винтнера не имело ничего общего с «Ричардом из Бордо» и судебным процессом, — завершила она свой рассказ. — Он покончил с собой потому, что его вот-вот должны были изобличить как убийцу. Убийцу Артура.
После долгого молчания Марта сказала:
— Так вот о чем говорила вчера вечером Лидия. Она упомянула о каком-то убийстве, а я понятия не имела, что речь идет об Артуре. А Рейф знал, что его отец убийца?
— Думаю, да. Арчи уверен, что он все это сделал, чтобы защитить репутацию отца. Бернард Обри хотел восстановить справедливость по отношению к своему племяннику и почти двадцать лет искал доказательства убийства и наконец нашел то, что искал. Он собирался рассказать Элспет всю правду, когда ей исполнится восемнадцать.
Платформа стала заполняться пассажирами, ожидавшими посадки на два отбывающих поезда: один оправлялся в центральные графства, другой — на север, но Марта, погруженная в свои мысли, именно этого не замечала.
— Столько лжи, — сказала она наконец так тихо, что Джозефине пришлось к ней наклониться, чтобы в этой вокзальной шумихе ее расслышать. — Столько людей не сумели простить зло и оставить в покое прошлое. Каждый из нас в своем роде преумножил злодеяния Элиота. Если бы я отказалась помочь Рейфу или если бы у Обри хватило сил оставить прошлое в покое, Элспет была бы жива.
— Обри не мог жить так, как будто ничего не случилось — не такого сорта он был человек. У него имелось очень ясное представление о том, что правильно, а что нет, и ему даже в голову не пришло бы, что правый суд над Элиотом Винтнером не столько залечит старые раны, сколько нанесет новые. Бернард всегда чувствовал себя ответственным за смерть Артура — он очень любил свою сестру и ее сына. Бернард, по словам его жены, круглый год сажал в его честь ирисы.
Как показалось Джозефине, во время всего разговора Марта оставалась более-менее спокойной, но упоминание об ирисах в память об Артуре совершенно сразило ее. Джозефина обняла Марту за плечи и ждала, пока ее слезы утихли.