Эксперт по убийствам
Шрифт:
На лице Хедли снова отразился страх, но он кивнул и потянулся за мешком с грязным бельем, лежавшим под кроватью. Он подал Фоллоуфилду пару брюк и джемпер, тот взял протянутые ему вещи, а заодно и мешок.
— Вы Хедли, идите на улицу с констеблем Бартлетом, — сказал сержант довольно мирным тоном. — Мы к вам через минуту присоединимся.
Пока Бартлет провожал Уайта к машине, Пенроуз и Фоллоуфилд быстро, со знанием дела, обыскали комнату, но ничего интересного для себя не нашли.
— Просмотрим заодно и соседнюю, — предложил Пенроуз, но и там они ничего не обнаружили. — Знаете, Билл, мы заполучили главного подозреваемого, а в нашем расследовании не продвинулись ни на йоту. — Инспектор был не в силах скрыть разочарования. — Когда же нам хоть кто-нибудь поможет?
Мольба
— Сэр, мне передали, что в участок приехала Элис Симмонс, — сказал вдруг сержант, — и хочет срочно с вами поговорить.
Когда Пенроуз вернулся в Скотланд-Ярд, его там ожидало два сообщения. Одно было от Джозефины, которая вспомнила, где она читала об ирисах, но хотела с ним об этом поговорить, когда они встретятся, а второе оказалось из «Нового театра» от Мейбрика, доложившего, что Терри пытался утром проникнуть в театр и требовал объяснить, что происходит.
— Он, сэр, мог и блефовать, — предположил Фоллоуфилд. — Ему после смерти Обри много чего перепало. Он мог специально демонстрировать свою неосведомленность, чтобы нас одурачить.
Пенроуз сомневался, что это так, но был не в настроении дискутировать.
— Мы сегодня с ним еще увидимся, но я надеюсь, что именно Элис Симмонс направит нас на верный путь. А пока что, будьте добры, позвоните мистеру Терри и скажите, что его первая обязанность хозяина двух театров будет заключаться в том, чтобы отменить все спектакли до дальнейших распоряжений. Уверен, что это ему вряд ли придется по душе, но зато будет чем заняться в ближайшие часы до того, как мы сможем с ним встретиться. А потом приходите сюда. Я хочу, чтобы мы вместе поговорили с Элис Симмонс.
Пока Пенроуз ждал Фоллоуфилда, он пытался дозвониться Джозефине, но ему сказали, что телефон ее занят. Арчи сомневался, что им удастся сегодня увидеться: слишком много было дел и следовало еще подготовить к завтрашнему дню доклад начальству. А также необходимо хоть немного поспать. Таким усталым он в своей жизни был один-единственный раз, когда его, еще не оправившегося от травмы, отправили на многочасовой марш. Пенроуз то и дело падал на дорогу, и солдаты, не в силах поднять ноги и переступить через него, пошатываясь, обходили его стороной. Это случилось вскоре после смерти Джека, и бессонными ночами его мучили грусть и тревога о Джозефине, на самом деле донимавшие его больше, чем физическое изнеможение. Ничто, казалось, так не истощало его силы, как беспокойство о Джозефине, хотя ей наверняка до этого не было никакого дела.
На письменном столе, прямо перед ним, появилась кружка крепкого черного кофе, и Пенроуз благодарно улыбнулся сержанту:
— Билл, где вы черпаете столько энергии? Неужели все еще действует свежий воздух вашего родного Саффока?
— Я думаю, сэр, дело тут гораздо проще. Я же только что говорил с Джоном Терри. И он так завелся, что его просто было не остановить. Я и не думал, что у актеров настолько богатый словарный запас: услышал от него такие энергичные выражения, каких не встречал ни в одной пьесе.
Пока они спускались вниз по лестнице, Пенроуз поделился с Фоллоуфилдом своими опасениями:
— Если Элис Симмонс не сможет нам ничего толком рассказать о прошлом Элспет, положение наше ужасное. Мы предполагаем, что между ней и Обри есть какая-то связь, но на то, чтобы установить эту связь с помощью официальных каналов, могут уйти годы, а убийца движется со скоростью что ни день, то убийство. Если мы быстро не найдем связующую нить между прошлым и настоящим, в морге скоро не останется пустого места.
— То, что она хочет вас срочно видеть, — хороший признак, — как всегда оптимистично заявил Фоллоуфилд. — У нее, должно быть, есть что порассказать.
— Она, наверное, хочет знать, почему я до сих пор не поймал убийцу ее дочери, — пробормотал Пенроуз, открывая дверь в комнату для собеседований. — Будь я на ее месте, я бы именно это и спросил.
Но женщина, сидевшая за маленьким столом в середине комнаты, скорее напоминала не пришедшего жаловаться, а смертельно измученного
человека. Элис не являлась кровной родственницей Бетти Симмонс, и потому было странно ожидать между ними внешнего сходства, однако Пенроуз почему-то считал, что мать Элспет должна походить на Бетти. Но он ошибся. В поведении Элис не было и тени той сдержанности, которая сопровождала каждое движение ее невестки; более того, даже в казенной атмосфере полицейской комнаты она держалась намного непринужденнее, чем Бетти в своем собственном доме. Элис оказалась высока ростом, со светлыми, с серебристым отливом, волосами; ее костюм отличался сдержанностью только в окраске: каждая его деталь выглядела тщательно продуманной, и Пенроуз, который никогда не подозревал, что черный цвет может быть таким выразительным, тщетно пытался найти в ее наряде хоть что-нибудь ординарное — даже лежавшие на столе перчатки были украшены бархатными цветами. И он в жизни не видел столь оригинального траурного головного убора — эта огромная шляпа не умещалась нигде, кроме как на полу, рядом со стулом ее владелицы. Но больше всего поразило Пенроуза, что, несмотря на свой несчастный вид, Элис Симмонс каким-то образом сохраняла уверенность и достоинство.— Спасибо, что так быстро к нам приехали, миссис Симмонс. Жаль только, что это вызвано столь трагическими обстоятельствами.
— Все были ко мне настолько добры, — сказала она так тихо, что он едва ее расслышал. — И в морге… люди, что за ней смотрят, были как нельзя внимательны, а Бетти сказала, что вы все трудитесь не покладая рук, чтобы выяснить, что случилось. Знаете, я вам очень благодарна. Очень.
Она впервые подняла глаза на Пенроуза, и ему подумалось, что судьба сыграла жестокую шутку, отказав даже в малейшем сходстве между Элис Симмонс и ее нежно любимой дочерью. Цвет ее лица, фигура и манера поведения не имели ничего общего с Элспет, которую он видел на фотографии у Хедли. Пенроуз подумал, что, возможно, это физическое отличие было болезненным напоминанием как для матери, так и для дочери о том, что их отношения построены не на прочной природной связи, а потому ненадежны в самой своей основе.
— Мы делаем все, что можем, миссис Симмонс, — сказал инспектор и представил ей Фоллоуфилда, который тут же взял со стола пустую чашку из-под чая и послал констебля принести полную. — Но должен признаться, что помощь нам, несомненно, пригодилась бы, и мы очень на вас надеемся.
— Конечно, вам нужна помощь. Как вы можете чего-то добиться, не зная всей истории? — И она, предвидя неизбежное, полезла в сумку за носовым платком. — Мне разрешили немного посидеть рядом с ней: я и Элспет, больше никого. Я должна была сказать ей, как мне больно. Элспет росла, окруженная столькими бедами, и единственным утешением являлось то, что она о них ничего не знала, — нам удавалось ее от этого уберечь. А теперь вот что случилось: она заплатила жизнью за то, в чем не была виновата. Стоит такому произойти, и все как один говорят: не верю, что подобное возможно. Все, но не я. Я надеялась, что смерть Уолтера положит конец нашим бедам, но в глубине души я знала: худшее еще впереди. Поэтому я и пришла к вам: я хочу, чтобы подобное никогда больше не повторилось.
— Вы знаете, кто убил Элспет, миссис Симмонс? — мягко спросил Пенроуз, не смея верить, что у Элис есть ответ на его вопрос. Он посмотрел на Фоллоуфилда и увидел, что и сержант тоже с трудом сдерживает волнение.
— Нет, но я могу попытаться объяснить, почему это произошло. Бетти ведь рассказала вам, что мы с Уолтером не могли иметь своих детей? — Пенроуз кивнул. — Мы пытались еще до войны и не один раз, но неудачно, и это начало разрушать нашу семейную жизнь. Я не могла думать ни о чем другом — я хотела ребенка. Физическая близость больше нас не радовала, она стала чем-то отдельным от наших отношений — вы, наверное, понимаете, что я имею в виду. Уолтер перестал со мной разговаривать. Я думаю, он просто не знал, о чем со мной говорить. Наши отношения зашли в тупик: мы не могли родить ребенка и не могли быть счастливы вдвоем. Я надеюсь, вы не против того, что я вам рассказываю о таких вещах, — это все очень важно.