Эхо разрушенных судеб...
Шрифт:
«Сейчас» — пришёл от неё ответ.
Вечер был довольно прохладный, но машина была хорошо прогрета, поэтому внутри было тепло. Единственное, в чём он не был уверен, это в том, что соседка будет утруждать себя долгим одеванием во что-то потеплее, поэтому он ткнул кнопку подогрева пассажирского сидения, а потом откинул голову на подголовник, устало прикрыв глаза.
Спустя несколько минут пассажирская дверь открылась. Он резко распахнул глаза и повернул голову вправо, наблюдая за тем, как соседка, одетая в короткие шорты и худи, забирается внутрь салона.
Всё-таки не зря он включил
– Теплее не могла одеться? – недовольно буркнул он, задерживая взгляд на её голых коленках.
– Май месяц на улице. Не замёрзну.
– У тебя колени дрожат. Ты уже замёрзла.
И потянулся рукой к оголённому участку её кожи, чуть ниже шорт. Но тут же получил хлёсткий шлепок и отдёрнул руку назад.
– Я не разрешала себя трогать, - хмуро взглянула на него Аня и отодвинула колени в другую сторону.
– Хотел проверить насколько ты «не замёрзла».
– Как там бабушка? – словно не услышав его, спросила девушка.
– Всё в порядке. Ей снизили давление и хотели оставить в больнице, понаблюдать за её состоянием. Но бабушка была бы не бабушкой, если бы кого-то послушалась. Подписала отказ и потребовала, чтобы её везли домой.
– Если хотели оставить в больнице, значит, что-то серьёзное обнаружили?
Егор пожал плечами:
– Сказали, что на кардиограмме есть какие-то изменения в работе сердца, скорее всего, это возрастное, но так как бабушка никогда в больницах не лежала, врач хотел перестраховаться. Пытались уговорить или что-то доказать ей, но бесполезно.
– Я понимаю, как ты расстроен. Мама у меня тоже такая. Давление часто поднимается, сердце, бывает, прихватывает, но с походом к врачу до последнего тянет. Мы кое-как уговорили её в санаторий поехать, отдохнуть и сердце немного подлечить.
Егор улыбнулся, слушая, с какой нежностью и беспокойством Аня говорит о маме. Он тоже всё время беспокоился о своих родителях, правда, редко им это показывал, о чём сейчас очень сильно жалел. Возможно, будь он внимательнее к маме, она бы не ушла так глубоко в себя и в свою скорбь по Марусе. Или же он мог раньше обратить внимание на ухудшение здоровья папы, и тогда бы они вовремя распознали болезнь и смогли бы побороться за его жизнь.
– Видел твоего брата в больнице, - сказал он, чтобы перевести тему и немного отвлечься от давящего чувства вины.
– Не того, что приезжал сегодня, а Андрея.
Девушка всполошилась и заметно напряглась.
– С ним всё в порядке? Он не говорил, что собирается в больницу.
– Не переживай, - поспешил он успокоить Аню. – Он был у Яны. Они спускались вместе в приёмное отделение, когда бабушку привезли. Он, правда, не остался и пошёл сразу на выход, чтобы его никто не заметил. Но я успел его увидеть.
– Яна тоже в больнице?
– Она туда попала ещё в тот день, когда были все эти разборки. Она ведь была тогда, когда я обнаружил, что Славик писал моей сестре записки…
– О, нет, - тихо прошептала Аня.
– Да. Она видела, как мы с ним сцепились. А потом ещё и захотела послушать, как именно её ненаглядный муженёк был связан с её двоюродной сестрой. А этот гений ничего лучше не придумал, как признаться, что всю жизнь
только одну Машку любил.– Какие же вы придурки! Как вы могли устроить такое при беременной женщине?! – возмущённо повысила голос Аня.
– Да мне самому вспоминать противно! Я облажался! Сам знаю…
– И уже не в первый раз!
– Блин, Ань, не заводись. Сказал же, что мне стыдно…
– Да нельзя сначала творить херню, потом говорить, что тебе стыдно, и снова творить херню!
Егор только в бессилии зарычал и запустил руку в волосы, нервно их взъерошив.
– Не нагнетай. Серьёзно. Я осознал, что вёл себя, как урод. Я извинился перед всеми, кого обидел. Что ты от меня хочешь? Просто скажи, что я должен сделать ещё?
– Я не знаю! – выкрикнула она, наклонившись ближе к нему.
Тонкий и лёгкий аромат малины и едва уловимая свежесть каких-то цветов неожиданно ударили по его обонянию, и следующие его слова потерялись в тяжёлом протяжном выдохе. Напряжение, усталость и неконтролируемое влечение – всё это готово было рвануть в нём в ту же секунду, и он едва смог себя удержать, чтобы не преодолеть эти несколько сантиметров, что разделяли их лица. Спасибо той крупице выдержки, что ещё в нём осталась.
– Если не хочешь вместе со мной оказаться на заднем сидении, то лучше скорее беги домой, красотка, - прошептал он, не сводя глаз с её губ.
– Что? – непонимающе выдохнула она, обжигая своим дыханием его губы.
– У тебя пять секунд…
А потом осторожно коснулся пальцами прохладной гладкой кожи её колена.
В салоне было темно, и она явно не ожидала этого, потому что резко дёрнулась, едва не ударившись спиной о дверь.
– Ты ненормальный…
– Время на исходе, - ещё ниже наклонился он, сам не понимая, чего ему хочется больше: чтобы она ушла или чтобы осталась.
Только девушка не намерена была ни бежать, ни поддаваться на его провокации.
Она изо всех сил пихнула его в грудь двумя руками и отодвинулась так далеко, насколько позволял салон автомобиля.
– Мне порой кажется, что у тебя биполярка, - недовольно посмотрела она прямо ему в глаза. – Тебя бросает из крайности в крайность – то не думаешь ни о чём, кроме мести, то пытаешься залезть мне в трусы.
Он поморщился, не ожидая от неё подобной грубой пошлости. Но перед глазами тут же мелькнула нарисованная ею картинка. Мощный всплеск возбуждения заставил его поёрзать на сидении.
– Ничего не могу с собой поделать, - тихо признался он. – Прости.
Она удивлённо вздёрнула тёмные брови, но промолчала.
А он не мог оторвать взгляда от её красивого лица. Её большие карие глаза, которые в темноте салона казались почти чёрными, завораживали его.
– Мне тяжело сидеть рядом с тобой и не думать о том, какая ты без одежды. Как ты умопомрачительно пахнешь, какая у тебя нежная кожа, и как хорошо было в тебе…
– Хватит! – резко оборвала его Аня.
Твою мать, что он несёт?! Нельзя говорить такое девушке, которой ты ещё утром затирал что-то про партнёрство и дружбу! Но за последнее время никто, кроме неё, не вызывал такую реакцию в его теле и сердце. Только рядом с ней его голова отключалась, и он говорил то, что нельзя.