Эхо разрушенных судеб...
Шрифт:
****
...3 месяца назад…
У отца была обнаружена онкология последней стадии, и его состояние резко ухудшилось. В больницах разводили руками и заявляли, что ничем не могут помочь, ведь счёт шёл на месяцы, а то и на недели.
Егор разрывался между работой и больным отцом, который уже практически перестал подниматься с постели. Знакомая медсестра, ухаживающая за ним, собралась уезжать в отпуск, и Романчуку-младшему в тот отчаянный момент пришла в голову мысль, уволиться
И вот отец уже три недели находился в этом заведении, и Егор каждый день после работы на всех парах мчался к нему, чтобы побыть рядом. Ведь он чувствовал, что времени осталось мало.
В тот день папа, на удивление, чувствовал себя хорошо и отказался от сильнодействующих препаратов, туманящих его мозг. Егор сидел рядом с ним и едва сдерживал слёзы. Он никак не мог осознать, что его сильный и могучий папа превратился в исхудавшую изнеможённую тень самого себя. Что за херня происходит? Почему эта жизнь так несправедлива? Последний родной человек на этом свете быстро сгорал прямо на его глазах. Он не хотел оставаться один, он не справится.
– Егор, - едва слышно выдохнул отец, поднимая бледно-голубые глаза на сына, - я должен тебе сказать, - снова пауза, и натужный глоток слюны, - пообещай, что отвезёшь меня к матери…
Отец снова с трудом проглотил слюну и облизал пересохшие губы. Егор тут же схватил с тумбочки чашку-поильник и осторожно прислонил её к губам отца.
– Па, я тебя скоро заберу отсюда, - безуспешно пытаясь скрыть дрожь в голосе, вытолкнул из себя Романчук-младший, - тебе ведь лучше, через пару дней вернёшься домой…
Глухое рыдание едва не вырвалось из горла Егора. Сердце щемило так, что казалось, сейчас раздавится.
– Не говори глупостей, - с трудом засмеялся Тимофей, - я знаю, что скоро умру. Чувствую... – после нескольких глотков воды говорить ему стало легче, - Но ты сильно не горюй. Знай, что так будет лучше. Я так устал от боли, хочу покоя…
– Давай позову медсестру, пускай даст таблетку, - взволнованно поднялся со стула Егор.
Но отец сильнее сжал его руку, заставляя опуститься обратно.
– Нет, Егор, не надо. Просто послушай. Я должен сказать.
Егор подвинул стул ближе к кровати и наклонился, чтобы папа не напрягался говорить громко.
– Ты должен пообещать, что не будешь хоронить меня здесь. Моё место рядом с Надюшей, - дождавшись кивка сына, Тимофей продолжил, - хотя, если бы это было в нашей власти, я бы хотел лежать в другом месте. Рядом с моей девочкой. Ей там так одиноко одной. Моя Маруся там одна, ей плохо без нас. Я так виноват перед ней…
У Егора чуть не остановилось сердце, когда по палате разнёсся судорожный всхлип.
– Что ты такое говоришь? – поражённо выдохнул молодой мужчина, пытаясь уловить затуманенный блуждающий взгляд отца
Но тот, будто его не слыша, продолжал слабеющим голосом:
– Кладбище старое. Там нельзя никого хоронить. А я оставил её там. Одну. Господи, что же я наделал?
– Пап, пап, я не понимаю, - срывающимся голосом прошептал
Егор.– Послушай, сынок, - отец, наконец, остановил свой взгляд на нём, - когда меня не станет, не забывай ездить в Вишнёвое. О нас с матерью не волнуйся; мы вдвоём будем. Навещай сестру в Черемхово. Она рядом с моими родителями лежит…
Сквозь шум в ушах Егор с трудом мог разобрать слова отца. Он не улавливал в них смысла. Ничего не складывалось. Свободной рукой он с силой потёр лицо, чтобы хоть немного прийти в себя и разобраться, о чём говорить отец.
– Па, что ты имеешь в виду? Я не могу тебя понять! Ты ещё со мной? – в отчаянье выдавил из себя Егор.
Голос срывался, горло саднило, будто он кричал.
– Я с тобой, сынок, - сдавленно прошептал отец, - послушай меня и не перебивай.
Егор заторможено кивнул.
– За нашим старым домом в Вишнёвом есть дорога к реке. Как спустишься, повернёшь налево и дойдёшь до моста. По нему пройдёшь, а потом через лес километра четыре, не сворачивая с тропинки, она там есть ещё. Я был в прошлом году. Как из леса выйдешь, пройдёшь через опушку и свернёшь направо, там за рощей увидишь кусты сирени, - отец на несколько секунд умолк, собираясь с силами.
– Я помню, - тихо отозвался Егор, подавая папе воду, - ты рассказывал, что везде, где растут кусты, раньше были дома. А от дома, в котором ты жил, осталось четыре угла.
– Всё верно, сынок, - утолив жажду, сказал отец, - надо было раньше тебя с собой туда взять, самому всё показать и рассказать. Тебе нужно найти берёзовую посадку, она слева на другой стороне дороги будет. Вдоль неё будешь идти и увидишь прямо в середине несколько могил. Бабушкина и дедушкина могилки с серыми гранитными памятниками по правую руку будут, и вот за ними увидишь холмик с деревянным крестом. Маруся там…
Казалось, будто кто-то со всей силы ударил Егора в солнечное сплетение, боль физическая и осязаемая не давала даже вздохнуть. Сердце билось с такой силой, что чуть не вылетело из груди.
Нет. Здесь какая-то ошибка. То, что говорит отец - не может быть правдой! Это просто какой-то сюр, этого разговора не может происходить на самом деле!
– Пап, - словно издалека услышал Егор свой надломленный голос, - что ты такое говоришь? Что значит, Маруся там? Она же ещё тогда пропала…
Крупные и редкие слёзы катились по осунувшемуся лицу Тимофея, но он даже не пытался их вытереть. Всё смотрел на сына, словно боялся отвести взгляд.
– Я нашёл её в реке, - едва слышно выдавил он, - три дня пролежала в камышах, никто её не замечал. Меня туда словно дурное предчувствие привело. Хотя я до последнего его не слушал, не верил, что моя девочка утопилась…
Егор, опустив голову вниз, слушал доводящую до дрожи отцовскую исповедь.
– Я не представлял, что мне делать и как жить дальше. Всё рухнуло в одночасье, - слабым голосом продолжал Тимофей, - но я тогда понял одно – сам сгорю в аду, но вас от этого уберегу. Надя не пережила бы смерть Маруси. Ушла бы за ней следом. Я не мог оставить тебя без матери. Она нужна была нам обоим. Я весь мир мог ради неё сломать, но пришлось ломать себя…
А сейчас его слова ломали Егора. Он не мог поверить, просто не мог и всё!