Чтение онлайн

Потом, с довольным смехом, он задрал ей юбки, как какой-нибудь обозной шлюхе, и подмял ее под себя, удерживая ее слабые попытки освободиться своим твердым мускулистым бедром. Она ощутила горячую силу его желания и хотя понимала, что он хочет уничтожить ее, унизить и сломить ее дух, не могла подавить постыдное ответное устремление к нему собственной плоти. Он причинял ей боль, целовал и ласкал ее, вызывая страстную нарастающую жажду его тела — рук, губ, языка, безжалостно проникавшего в ее самые потаенные уголки. Он хотел ранить ее так, Чтобы стереть все прошлые воспоминания, счистить их с ее тела этой темной грубой страстью, в которой не было ничего от любви. Боль сделалась острее, когда его прекрасные и отвратительные руки отпустили ее, и, раздвинув

ей бедра, он взял ее, как берут врага. Он проник в нее как клинок и двигался внутри ее тела с неустанной и бдительной мстительностью, неотрывно глядя в глаза. И хоть это и было ее уничтожение, которого он страстно желал, она не могла не сочувствовать ему на его тяжелом бесприютном пути, ибо за жестокостью чувствовала жуткую пустоту его одиночества, которому была виной. Когда она глядела в эти темные печальные глаза, ее собственные мучения уже ничего не значили. Унижение, которому он стремился ее подвергнуть, обратилось в пыль и было забыто.

В конце, когда они падали вместе через безграничные пространства космоса, она выкрикнула единственные оставшиеся слова, всем сердцем желая дать ему утешение:

— Тристан... прости. Я люблю тебя!

Теперь он уже никак не мог изменить того, что случилось. Глаза его расширились от ужаса, и он резко отпрянул от нее. Лежа на спине, раскинув руки, он широко открытыми глазами смотрел в темневшее небо, окрашенное лучами заходящего солнца. Но ничего не видел.

Иден села, пытаясь трясущимися руками поправить завязки разорванной рубашки. Как бы ей хотелось, чтобы он быстро поднялся, взял коня и ускакал отсюда прочь — навсегда из ее жизни.

После того, что случилось, говорить друг другу было нечего. И хотя она еще ощущала боли в своем теле, не было никакого другого чувства, кроме желания избавиться от его общества. Завершился некий этап в их жизни. То, что произошло, было, возможно, даже справедливо.

Она не знала. Ей хотелось остаться одной.

В это время Тристан зарычал, повернулся на живот и уткнулся лицом в траву. Иден видела, как его плечи сотрясаются от беззвучных рыданий, а растопыренные пальцы царапают землю, словно он карабкается по осыпающемуся утесу.

Безразличие ушло, и боль вновь обрушилась на нее при виде безмолвного отчаяния Тристана. Она не могла наблюдать это и оставаться безучастной. Она пододвинулась к нему и легла, голова к голове, обняв его и прикрывая своим телом, словно щитом.

Она молчала, позволяя своей любви влиться в него, неизменной, сладкой и печальной. И она осознала с горьким предчувствием, что это главная правда ее жизни.

Он не пошевелился. Еще раз прошептала она, что любит его. Она сплела свои пальцы с его, лежавшими на земле. В конце концов он принял дар и стиснул ее руки в страстном пожатии, болезненно сдавившем ей кости.

— Тристан, — попросила она. — Посмотри на меня, любовь моя.

Она ощутила, как он шевельнулся, и села, чтобы он мог подняться на колени и взглянуть ей в лицо. Глаза его были сухими и безумными от страдания, гнев испарился из них. Ему не дано было найти облегчение в слезах.

— Посмотреть на тебя? Как я могу посмотреть на тебя? Нет мне прощения за содеянное... ни здесь, ни в чистилище.

Страх шевельнулся в ней — столь трагичен был его взгляд. Сейчас он не был чужим.

— Нам незачем говорить о прощении, — закричала она. — Между нами не может быть никаких счетов. Верь мне, я люблю... что бы я ни делала, что бы мне ни оставалось сделать. Господу хорошо известно, что я не желала подобной любви... равно как мне известно это про тебя. Что до моего тела, то ты овладел им так, как никто другой. — Она еще в состоянии была улыбаться? — И наказание мое не в том, что ты совершил, а в том, что нам вскоре придется расстаться. — Как же она могла подумать, что желает его ухода?

Тристан, ошеломленный подобными словами, которые смогли пробиться сквозь гордость, уязвленный такой простой и удивительной правдой, с восхищением взглянул на нее, словно увидев впервые.

—

Может ли это быть правдой? — поразился он. — Можешь ли ты обладать такой силой? Любить меня и говорить мне это после...

Она горестно качнула головой.

— Я и в самом деле не могла сказать раньше.

Она не стала бы объяснять, что лишь его глубокая скорбь заставила ее сделать это.

Они смотрели друг на друга через темное, безмолвное пространство, а затем он поднялся на ноги и притянул ее к себе с осторожной нежностью, которая была для нее почти так же мучительна, как и предыдущее насилие.

— Любовь моя, — прошептал он, прижав губы к ее волосам, — остаток моей жизни принадлежит тебе. У меня нет других привязанностей.

Она подняла голову, глаза ее чудесно светились, и он поцеловал ее в губы, лаская их нежную поверхность с осторожностью, которая разжигала в ней страсть. Руки ее обвились вокруг его тела, и она прижалась к нему, словно желая слиться в единое существо — губами, грудью, животом, бедрами, — руки ее жадно гладили его обнаженную кожу.

Тристан засмеялся, не веря в свое счастье, и, приподняв, прижал ее к груди и держал ее так несколько восхитительных мгновений.

— Я показал свою похоть, миледи... позволь показать теперь свою любовь.

Он снова уложил ее на зеленую траву, накрыв своим телом. Несколько минут они лежали так близко, как только могут два человека, и негромко говорил обо всем и ни о чем, как это обычно бывает у любящих, на что они сами никогда не надеялись. Они давали друг другу покой после пролетевшего шторма и тихо, без малейшего намека на грех или стыд, познавали друг друга с помощью глаз, рук, губ. Их прикосновения поначалу были легкими и осторожными, но каждый знал о желании, которое сопутствовало удовольствию.

Ласки его теперь были нежны, но вкрадчиво настойчивы. Он целовал синяки, которые расцвели на ее груди. Его руки на ее животе были мягки, словно дыхание, раздувающее пламя. И когда ее желание взмыло ему навстречу, со вздохом наслаждения раздвинула она бедра, выгнув спину, дабы прижаться к нему каждой частичкой своего тела, ублажая его. Они слились. Теперь их желание было не только телесным, но в равной степени и духовным. И хотя оно росло по мере их приближения к высшей точке наслаждения, ему суждено было не исчезнуть после соития, но остаться в них неугасимым пламенем до скончания их дней. В момент наивысшего блаженства она вскрикнула, чувствуя, что сердце ее вспорхнуло в розовые сумерки, как птичка, выпущенная на свободу из клетки. Она стала частью его, как и он сделался ее частью, и они не могли уже быть разлученными ни жизнью, ни смертью.

Потом, обессиленные, они заснули, накрывшись его плащом и положив под голову свернутый плащ Иден. Возвышавшийся над ними Крест охранял их. Никто не вспомнил о нем за прошедший час. Если бы они сделали это, то наверняка поначалу посчитали бы себя богохульниками, осквернителями освященной земли... но в конце концов, возможно, влекомые радостью в их сердцах, они познали бы меру прощения Христа, который простил Магдалину, ибо велика была ее любовь.

Незадолго до рассвета Иден проснулась. Почувствовав его рядом с собой, она повернула голову и поцеловала его волосы. Некоторое время она смотрела вверх, и никакие мысли не омрачали ее полусонное восхищение распростершимися над ними зелеными ветвями с желтыми чашечками, все еще скованными сном.

В первый раз в жизни она испытала ощущение счастья. Если бы они могли навсегда остаться в этом маленьком раю! Весь остаток жизни она не желала бы другой компании.

Усевшись на своей ветке, запела птица, как будто подавая сигнал. И тогда пришли мысли, множество мыслей вырвалось, словно из засады, быстрых, беспорядочных, совсем не гармонировавших с красотой этого утра.

Мысли о том, что она еще не заслужила рая. Она не имеет права оставаться здесь ни на один день. Мысли о незавершенном поиске, о том, что существовал человек, перед которым у нее остался долг, даже если она не могла больше любить его.