Чтение онлайн

— Ну, там сказано, что не только зерно, но и золото на это дело бросали как дрова в печь. И покупали станки во время Великой Депрессии по дешевке.

— Ну и что, это все равно неслыханное хамство. Льва Толстого надо сгноить в Сибири.

— Вы, дурачье, хоть имеете представление, какая была нехватка оружия и боеприпасов к Крымской войне? По отдельным видам мы имели пятую часть от нормы. Всего-то! Нам дано пора исправлять ситуацию. По книге русские якобинцы любой ценой пытаются создать сильную армию и сильный тыл. Потому что уверены, что их обязательно попробуют уничтожить. Так нас тоже пробовали разгромить в Крымскую войну. Этого вам мало для

тревожного сигнала?

— Нельзя прощать никому подобное сравнение, — упорствовал Толстой Дмитрий Андреевич.

— Вы что, так и не поняли? В науке и технике наше спасение как державы. Или наш император будет гнать всех пинками вперед как Петр Великий, или это сделают наши русские якобинцы, — объяснял отец " Русского технического общества". — И чем позже начнем, тем лучше.

— Не его собачье дело давать такие советы. И земские отделы ЗАГС прямое оскорбление церкви. Нельзя лишать батюшек законных рублей за регистрацию младенцев и молодоженов, — брызгая слюной орал обер-прокурор.

— Вы что, совсем сдурели? Мне крестьяне жаловались, что некоторые дети некрещеные, потому что не могут заплатить батюшке за крещение, — взвился Андрей Иванович. — Лев Николаевич ясно объяснил, что цена ошибки это гибель всего дворянства.

— Нельзя делать такие дурные пророчества, чтобы не было неправильных мыслей у быдла. И не водопроводчику судить, что полезно России, а что нет.

Генерал-лейтенант от всей души приложился в морду Дмитрия Андреевича, а через секунду и Иловайскому прилетело. Все ошалели, а Дельвиг объяснил:

— Я служу в первую очередь России, и только потом царю-батюшке. Попы нужны, но они должны знать свое место. Кесарю кесарево.

— Я этого так не оставлю, — промолвил Толстой Дмитрий Андреевич.

— А я буду просить императора, чтобы вас лишили поста министра народного просвещения, — не остался в долгу Андрей Иванович. — Надеюсь, Головнин вернется.

Тут в разговор включился Рубинштейн, Николай Григорьевич, директор Московской консерватории:

— В книге упомянуты различные стихи. И некоторые могут стать хорошими песнями. Ту же "Катюшу" уже поют крестьяне Московской губернии с подачи писателя. Вещь очень удачная. Такие песни редкость.

— Да, да. Только я не пойму, как всероссийский самодержец допустил издательство такой книги, — не успокаивался Иловайский.

— Думается мне, ответ в самой книге, — подключился Соловьев. — Лев Николаевич много и усердно описывает не только хорошее, но и гадости от якобинцев. Про тех же красных офицеров написал, что они живут беднее, но и требуют от них больше, а перед этим и учат хорошо. И в красной России даже генералу легко попасть на каторгу или даже на смертную казнь. Оно то полезно, но больно жестоко. Хотя есть и полезное. Да, все село бедное, но голодных смертей не допускают, а деньги от продажи хлеба пускают не на прокорм дворянства, а на заводы и фабрики, на закупку станков и чертежей, лицензий на производство удачных образцов вооружения, тот же танк Виккерс. Само же оружие не покупают, предпочитая закупать средства производства.

— Да, действительно, умно, — поддакнул Дельвиг. — Описана жестокая, но справедливая страна, прагматичная. Даже упомянуто, что расстреливали и сажали революционеров, поставленных на высокие посты и проявившие себя бездарностями и ничтожествами в государственных делах. Тамошнее общество во многом плохое и даже местами очень жестокое, но справедливое. Очень правдоподобно, это ушат холодной воды на голову большинству бунтарям.

До

поры до времени Толстому книга сходила с рук, и он писал третью часть под названием "Европа в огне". Но в один не слишком прекрасный день к нему явился полицмейстер с жандармами и зарешеченной каретой.

— Простите, чем обязан? — слегка испугавшись, спросил писатель.

— Вы арестованы. Вас доставят в Бутырскую тюрьму.

— Но за что?

— Личное указание государя по просьбе европейских монархов, — вежливо объяснял полицмейстер.

— Им то что?

— Вы не слышали, что во Франции творится?

— Там вроде как германская армия разбила французскую, — отвечал Лев Николаевич, догадываясь, что могло случиться.

— Париж взбунтовался. Тьер сообщил, что бунтовщики поднимают всю Францию и пользуются вашими книгами как подсказками. Они по книгам создают государство на свой манер.

— Не знал, что догадаются. Но пускай, может, что и выйдет у них в назидание другим.

— Это вас судят в назидание другим. Собирайтесь. И рукописи сдайте, — потребовал полицмейстер.

Пришлось подчиниться. Льва Толстого доставили сначала в Бутырскую тюрьму, а потом в Петропавловскую крепость в одиночку. Некоторое время писатель в уме прорабатывал тексты, не имея возможности писать, коротая время между допросами. Как-то Толстого привели на допрос к самому Шувалову, главному жандарму империи. Шувалова Петр Андреевич за глаза называли Петров Четвертым и вице-императором. Что особенно было плохо, главный жандарм был и англофилом. Петр Андреевич читал рассказ "Взрыв царь-бомбы", сам же роман лежал рядышком. Наконец, оторвался и стал задавать вопросы:

— Бурная у вас фантазия. Рассказ о царь-бомбе меня поразил до глубины души. Да только надо осторожнее пророчествовать. Вашими идеями воспользовались в Париже.

— Рад буду, если пойдут на пользу.

— Нам, а не им. Они ввели комиссаров в Национальную гвардию и наладили центральное командование. По последним сообщениям ее сразу же бросили на штурм Версаля, и есть некоторые успехи. По всей Франции создают крестьянские и рабочие отряды, собирая их в Национальную гвардию, солдат из Версаля переманивают, и очень удачно. Всяческими реформами по вашим заветам, между прочим. По всей Франции разгорается гражданская война. Вот к вам и выставили претензии и Тьер, и Вильгельм. Виктория тоже в опасениях, и его императорское величество. Кто вас надоумил писать такое?

— Я сам придумал.

— Ваша задумка, если это ваша, стала очень действенными рецептами, как рабочим и крестьянам удержать власть после революции, усилить ее и отбиться от врагов. Вы хоть осознаете меру ответственности?

— Я клянусь, что не имею и не имел никаких связей с бунтовщиками.

— А как же Жюль Верн?

— Он же знаменитый писатель. Я даже рискну утверждать, что во Франции нашего века есть только два писателя, которых будут помнить и через тысячу лет. Это Александр Дюма и Жюль Верн.

— Сие еще не доказательство вашей невиновности. Вы же всем, умеющим читать, рассказали о государстве без буржуазии и дворянства, бесклассовом обществе.

— Положим, не совсем так. Там элита это ученые, чиновники высших разрядов и генералы. Но в их число может войти любой.

— Этим вы и опасны, — пробурчал генерал жандармерии. — Нельзя такое внушать быдлу.

— Я в первую очередь наше дворянство во главе с Его императорским величеством учу и показываю, что будет, если нынешняя власть будет недостойна править.