Чтение онлайн

Берлинский пакт не помог: на СССР и так готовились напасть все подписавшиеся кроме Японии, с которой, приведя в чувство Халхин-Голом, неплохо договорились против САСШ.

Лев Толстой ехал в поезде Санкт-Петербург-Москва, возвращаясь домой. Перед этим заключив договор с издательством на третью книгу, причем Шувалов настоял, чтобы Лев Николаевич повторно не переписывал роман.

Соседями писателя оказались офицеры, один подполковник и два капитана, один молодой щеголь, второй служака с сединой на висках.

Толстой мирно дремал, но тут услышал, как обсуждают его книгу "Промеж

огненных эпох". Один капитан, щеголь, неистово клеймил роман, что мол не может быть такого, и что офицеры неблагородного происхождения не могут командовать наравне с неблагородными, а те, что справляются, они берут пример с дворян. И, мол, без благородства нельзя воевать. Второй не соглашался, утверждая, что главное это хорошее образование. Подполковник сказал, что Петр Великий брал в офицеры дворян, потому что были самыми образованными. И вообще достойных людей среди дворянских родов маловато на все вакансии, и эти роды надо иногда пополнять лучшими из простолюдинов.

Щеголь задумался, потом выдал:

— Не завидую я книжным офицерам. И денщиков у них нету, и живут небогато, и за лишние разговорчики слишком легко пострадать.

— Не скажите, вон, мне пришлось закупить разной всячины на годовое жалование прапорщика по приходу на службу, потом три года из долгов вылазил. А тут по книге ничего такого не требуют. И не надо думать, что одевать на торжества, есть парадная форма за казенный счет, — возразил служака.

— Понимаю, так у многих, кто живет с одного оклада, — кивнул щеголь. — Мне еще не понравился эпизод о том, как судили молодого лейтенанта. Дали десять лет каторги за то, что в пьяной драке нечаянно убил молодого крестьянина, хотели вовсе двадцать пять, но снизили, потому что все было в пылу драки. Меня же не засудят, если я прямо сейчас пристрелю этого бородача, который непонятно что делает в первом классе.

— Вынужден вам напомнить, что бог создал всех людей равными, — не смог промолчать Лев Николаевич.

— Да кто ты такой, чтобы нам указывать? — разозлился щеголь. — Как смеешь дерзить нам, шпак?

— Поручик в отставке и к тому же имею титул графа.

— Вы где служили, и как вас зовут? — спросил подполковник.

— Два года на Кавказе, потом участвовал в обороне Севастополя, жил на четвертом бастионе, был и на речке Черной, и на Малаховом кургане. Имею награды. Зовут меня Толстой, Лев Николаевич, — медленно представился писатель.

— Это вы тот самый?! — удивился подполковник. — Я Бернштейн, Владимир Святославович.

— Капитан Голицын, Федор Мстиславович, — представился щеголь.

— Капитан Синицын, Степан Иосифович, — служака тоже представился и добавил. — Ваши книги просто великолепны. И "Севастопольские рассказы", и "Война и Мир". Но последние два романа совсем уж необычайно хороши, да только несколько неоднозначные.

— Наш Степан Иосифович несколько смягчает, у нас кто хвалит, а кто отчаянно ругает ваши две последние книги, — добавил Бернштейн.

— Да, есть за что, уж поверьте, — сказал Голицын. — Как-то странно у вас вышло, что в генералы попали одни худородные дворяне, и это даже у белогвардейцев.

— Я воевал и видел, что там и как. А на любой великой войне карьеру делают талантливые, а не родовитые. Без этого никак не победить. Все наполеоновские командиры были или из мелких дворян, или вовсе неблагородного происхождения.

— Почему

вы написали, что очень много офицеров благородного происхождения перешли на сторону якобинцев? — спросил Голицын.

— Я отвечу, — вмешался Владимир Святославович. — Потому что эти якобинцы отобрали власть не у царя, а у думских пустозвонов, которые не смогли достойно править страной. И стали реформировать Россию, как считали нужным, и власть держали твердой рукой, у них была цель развития, и что предложить народу. А белогвардейцы пошли на сговор с иностранцами. Мы же не только царю, но и Отечеству присягаем. Вам не надо напоминать о преимуществах монархии над республикой? Так власть якобинцев с диктатором во главе во многом ближе к монархии, чем к республике. Плохо, что уровень образования упал.

— Потому что избавились от многих дворян, — сказал Голицын.

— Избавились от тех, кто дворянином был только по происхождению, но совсем не по духу. Да, насчет наказания за убийства, — добавил Толстой. — Если общество бесклассовое, то таких вольностей как у вас быть не может. И в первой книге был эпизод, когда пришли в деревню белые и стали грабить и обижать крестьян, а командир еще и избил жалобщиков. Командир красных своих наказал за мужицкие обиды. И я все написал в книгах.

— Вторая книга называется "Промеж огненных эпох". То есть и третья будет? — спросил Синицын.

— Будет и четвертая, и пятая, это одна книга в двух частях. И шестую планирую. Насчет седьмой в сомнениях, — проговорился Толстой.

— Когда третья?

— Уже отдана в издательство. Название "Европа в огне". Скучно не будет. Вообще, вторая книга самая скучная, я так думаю, — поделился Толстой.

— Ничего себе скучная. Мирная жизнь такая, что на войне спокойнее, — воскликнул подполковник. — Все время что-то спешат делать. Мечутся, пытаясь понять, как лучше. А почти в самом конце война с Японией за Монголию. Не верится, что японцы на такое способны. Думаете, Перри так им помог?

— Не только он. У Японии много людей, много солдат, а страна бедная, Англии выгодно, чтобы Япония со всеми воевала. И доиграются, — пояснил Толстой, а сам думал "Вы бы слышали про Цусиму".

— Не знаю, не знаю, — сомневался Бернштейн.

— Как слабенько воевали красные против японцев, — заметил Голицын. — Хуже стали.

— Или наоборот. Об этом в четвертой книге, названия четвертой и пятой "Восточное полушарие меняет путь".

— Ждем-с.

— Вы еще вот что заметьте: урок Великой войны начала двадцатого века усвоили в полной мере, и все оружие делают у себя в стране. Даже разрабатывают все оружие по возможности сами. На худой конец покупают чертежи удачных иностранных образцов, — подметил служака.

— Ну почему, есть же пушки Обухова и винтовка Баранова, — сказал Бернштейн. — Но мы отстаем, к сожаленью.

— Да, и с этим надо бороться, — сошелся с ним во мнении Синицын. — И тут рассказано у вас про невероятный восторг от песни "Катюша". Несколько странные вкусы. Это от того, что мало офицеров дворянского происхождения?

— Да, потому. Вы ее слышали?

— Вживую не приходилось. Можете напеть?

— Да, разумеется, — и Толстой спел песню. Весь вагон молча слушал, и попросили повторить. Потом была еще и "Спят курганы темные" и "Темная ночь". Уже в Москве выпили по пару рюмок на прощанье.