Дверь в стене
Шрифт:
Пробудившись внезапно, я обнаружил, что лежу на спине. Во сне мне мерещились какие-то диковинные твари. Каждому, вероятно, знакомы такие гнетущие, тревожные сновидения, которые продолжают странным образом тяготить человека даже наяву. Во рту у меня чувствовался необычный привкус, руки и ноги затекли, по коже пробегал озноб. Я лежал неподвижно, не поднимая головы от подушки, и ждал, что отчужденность и страх, возможно, пройдут и мне снова удастся вздремнуть; но вместо этого непонятные ощущения только нарастали. Поначалу я не замечал, что вокруг меня что-то не так. Комната была едва освещена, практически тонула во тьме, и мебель проступала в виде смутных пятен абсолютной черноты. Натянув одеяло на лицо до самых глаз, я всматривался во мрак.
Мне взбрело в голову, будто кто-то проник ко мне в комнату и украл пакет с деньгами, но, немного полежав и стараясь ровно дышать, чтобы вызвать сон, я понял, что это всего лишь
Преодолевая ребяческий страх, я сбросил одеяло и свесил ноги со своей низкой кровати; но, вместо того чтобы коснуться пола, они едва достигли кромки матраса. Я сделал, так сказать, вторую попытку – придвинулся к краю кровати. Возле нее на сломанном стуле должны были находиться свеча и спички. Я протянул руку и… не нащупал ничего. Пошарив в темноте, я наткнулся на какую-то тяжелую и плотную занавесь, зашуршавшую, когда ее коснулись мои пальцы. Я ухватился за нее и потянул на себя; оказалось, что это полог над изголовьем моей кровати.
Теперь я окончательно проснулся и начал осознавать, что нахожусь в незнакомой комнате. Я был озадачен. Я попытался мысленно восстановить обстоятельства минувшего вечера и с удивлением обнаружил, что помню все как нельзя более отчетливо: ужин, передачу пакетиков, мои гадания касательно того, опоили меня или нет, медлительность, с которой я раздевался, прохладу подушки в тот момент, когда я коснулся ее разгоряченной щекой. Внезапно я засомневался: было ли это накануне или днем раньше? Так или иначе, комната была мне незнакома, и я понятия не имел, как в ней очутился. Туманный бледный силуэт становился все бледнее, и я догадался, что это окно, а возле него – темный овал туалетного зеркала, где отражался тусклый свет зари, проникавший сквозь шторы. Я встал – и поразился необычному чувству слабости и неуверенности, которое при этом испытал. Вытянув перед собой дрожащие руки, я медленно двинулся к окну, но все же наткнулся на стул и ушиб колено. Я пошарил вокруг зеркала (которое оказалось очень широким и украшенным изящными латунными подсвечниками), чтобы найти шнурок от шторы. Шнурка я не отыскал, но случайно поймал пальцами кисточку шторы, и та, щелкнув пружиной, поднялась.
Из окна мне открылся совершенно неведомый вид. Ночь выдалась пасмурная, и сквозь серую пелену кустистых облаков едва пробивались робкие лучи рассвета. У самого горизонта облачный покров был окаймлен багряной полосой. Ниже все тонуло в полумгле: дымчатые холмы, расплывчатая громада домов с остроконечными башенками, деревья, похожие на чернильные пятна, а под окном – сплетение темных кустов и бледно-серые дорожки. Все выглядело столь незнакомым, что на миг мне почудилось, будто я все еще сплю. Я ощупью исследовал туалетный столик: похоже, он был сделан из полированного дерева и довольно затейливо обставлен – там находились хрустальные флакончики и щетка для волос. Кроме того, на блюдечке лежала какая-то странная вещица подковообразной формы, с гладкими твердыми выступами. Ни спичек, ни подсвечника я отыскать не смог.
Я снова обвел взглядом комнату, и теперь, когда штора была поднята, неясные призраки предметов, составлявших интерьер, выступили из темноты: внушительная кровать с пологом и камин с широкой белой полкой, отливавшей мраморным блеском.
Я прислонился к туалетному столику, закрыл и снова открыл глаза и попытался собраться с мыслями. Все происходящее выглядело слишком реальным, чтобы счесть это сном. Я был готов поверить, что от выпитого накануне странного напитка в моей памяти образовался какой-то провал и что, возможно, я уже вступил в права наследства, а затем внезапно забыл обо всем случившемся с того момента, как на меня свалилось нежданное счастье. Может быть, ситуация прояснится, если я немного подожду? Однако воспоминание об ужине со старым Элвешемом оставалось необычайно свежим и ярким. Шампанское, внимательные официанты, порошок, напитки – я мог бы с уверенностью заключить пари, что все это было лишь несколько часов назад!
А потом произошло нечто столь заурядное и вместе с тем столь ужасное, что я и поныне содрогаюсь, обращаясь мыслями к той минуте. Я заговорил вслух.
– Как, черт возьми, я здесь очутился?.. – спросил я себя.
И голос был не мой!
Голос был не мой – он звучал много тоньше и иначе резонировал в моей черепной коробке, дикция была нечеткой. Стараясь
успокоиться, я схватился одной рукой за другую – и ощутил хрупкую стариковскую кость под складками дряблой кожи.– Несомненно, – произнес я тем жутким голосом, который неведомо как поселился у меня в гортани, – несомненно, это сон!
Быстрым, почти инстинктивным движением я сунул в рот пальцы. Мои зубы исчезли. Кончики пальцев нащупали только мягкие края сморщенных десен. От страха и отвращения мне сделалось дурно.
Я ощутил жгучее желание увидеть себя, чтобы немедля удостовериться в той ужасной, омерзительной перемене, какую претерпел мой облик. Пошатываясь, я добрел до каминной полки и принялся шарить по ней, ища спички. Тем временем из горла моего вырвался лающий кашель, и я плотнее запахнул толстую фланелевую ночную рубашку, которая, как оказалось, была на мне надета. Спичек я не обнаружил – и вдруг осознал, что руки и ноги у меня закоченели. Шмыгая носом, кашляя и, вероятно, слегка постанывая, я поплелся обратно к кровати. «Несомненно, это сон, – жалобно твердил я снова и снова, водворяя себя в постель, – несомненно, сон». В этом повторении одного и того же читалось старческое слабоумие. Укрывшись чуть ли не с головой одеялом и засунув дряблые руки под подушку, я вознамерился успокоиться и заснуть. Без сомнения, все это был только сон. Утром он развеется, и я проснусь сильным и бодрым, найду себя таким же юным и жадным до знаний, как и прежде. Я закрыл глаза, задышал ровнее и, когда это не помогло, начал не торопясь возводить в разные степени число три.
Однако то, чего я так сильно желал, не приходило. Заснуть я не мог. И моим сознанием все прочнее завладевала мысль о том, что постигшая меня перемена – это неумолимая реальность. Вскоре я заметил, что лежу широко раскрыв глаза, позабыв про степени числа три, и ощупываю сухощавыми пальцами сморщенные десны. Я действительно разом и совершенно неожиданно для себя самого превратился в старика. Каким-то непостижимым образом я проскочил через всю свою жизнь до самой старости; каким-то обманным путем меня лишили всего лучшего, что есть в жизни, – любви, борьбы, силы и надежды. Я зарылся лицом в подушку, стараясь убедить себя, что такие галлюцинации возможны. За окном неприметно, но неуклонно светало.
Наконец, отчаявшись уснуть, я сел в постели и огляделся по сторонам. Холодный полусвет позволял осмотреть комнату. Она была просторна и хорошо обставлена – лучше всех других комнат, в которых мне когда-либо доводилось спать. На маленькой стойке в нише стены смутно виднелись свеча и спички. Я сбросил одеяло и, ежась от сырости, неизбежной ранним утром даже в летнюю пору, встал и зажег свечу. Затем, дрожа так сильно, что гаситель для свечи задребезжал на своем зубце, я неверным шагом проследовал к зеркалу и увидел… лицо Элвешема! Я смутно предчувствовал это, но тем не менее увиденное было ужасно. Он и прежде казался мне физически слабым и жалким, но теперь, когда я увидел его одетым только в грубую фланелевую ночную рубашку, распахнутую и открывавшую тощую шею, теперь, когда это было мое собственное тело, – я не в силах описать его безнадежную дряхлость. Впалые щеки, беспорядочные пряди грязноватых седых волос, мутные слезящиеся глаза, дрожащие сморщенные губы, приоткрывающие влажную розовую полость рта и жуткие темные десны… Вы, пребывающие и сознанием, и телом в своем естественном возрасте, не в состоянии представить себе, что означало для меня это дьявольское заточение. Быть молодым, полным желаний и энергии юности, – и оказаться запертым и раздавленным в этой шаткой телесной развалине!..
Но я отвлекся от своего рассказа. Метаморфоза, которая со мной произошла, на какое-то время, по-видимому, повергла меня в полное смятение. Уже совсем рассвело, когда я несколько пришел в себя и ко мне вернулась способность рассуждать. Каким-то непостижимым образом я изменился, хотя как это было проделано, если не волшебством, сказать не берусь. Только теперь мне открылась дьявольская хитрость Элвешема. Я вдруг со всей очевидностью понял, что, так же как я оказался в его теле, он завладел моим телом, моей силой и, стало быть, моим будущим. Но как доказать это? Даже мне самому, когда я размышлял об этом, случившееся казалось столь невероятным, что у меня голова пошла кругом и я вынужден был себя ущипнуть, снова ощупать свои беззубые десны, опять посмотреться в зеркало и потрогать предметы вокруг – и только тогда смог трезво взглянуть в лицо фактам. А что, если вся моя жизнь была галлюцинацией? А что, если я на самом деле – Элвешем, а он – это я? А что, если Иден всего лишь привиделся мне во сне? Существовал ли вообще на свете какой-то Иден? Но, будь я Элвешемом, я бы помнил, где находился накануне утром, как называется город, в котором я жил, и те события, что предшествовали моему сновидению. Я барахтался в паутине разноречивых догадок, и мне пришло на ум странное раздвоение моих воспоминаний минувшим вечером. Но теперь сознание мое было ясным. У меня не возникало даже тени каких-либо воспоминаний, которые не имели бы отношения к Идену.