Дверь в стене
Шрифт:
1895
Поллок и поро
Первая встреча Поллока с поро[55], воином-жрецом из тайного союза, произошла в деревушке, расположенной на болотистом берегу в устье лагунной реки за полуостровом Тернера[56]. В тех краях женщины славятся красотой – они принадлежат к народу галлинас[57] с легкой примесью европейской крови, впрыснутой в жилы африканцев еще во времена Васко да Гама[58] и английских работорговцев. Кстати, у поро, скорее всего, тоже имелась добавка европеоидной крови. (Забавно, если вдуматься, что кто-то из наших соотечественников
Поллок выстрелил снова и промахнулся, пробив в тонкой стене хижины новое окошко. В дверях поро резко пригнулся и гневно зыркнул на Поллока из-под руки. На фоне яркого прямоугольника солнечного света мелькнуло его запрокинутое кверху лицо – и потрясенный англичанин, еще дрожавший от нервного возбуждения, остался один в полумраке хижины. Все происшествие заняло считаные секунды – меньше, чем рассказ о нем.
Женщина была мертвехонька. Удостоверившись в этом, Поллок подошел к выходу и выглянул наружу. В глаза ударил ослепительный свет. Несколько экспедиционных носильщиков, сбившись в кучу возле своих шалашей, смотрели в его сторону с немым вопросом: как понимать эту пальбу? За спиной у мужчин пролегала широкая черная полоса берегового ила, дальше – зеленая ковровая дорожка из папирусов[61] и болотной травы, а еще дальше – свинцовая лента реки. На другом берегу, тая в голубой дымке, маячил мангровый лес. В деревне, словно приплюснутой к земле, за едва выступавшей над камышами оградой, никаких признаков беспокойства не наблюдалось.
Поллок опасливо выбрался из хижины и пошел к реке, то и дело оглядываясь. Но поро исчез. В руке Поллок нервно сжимал револьвер.
Один из носильщиков двинулся ему навстречу и, приблизившись, показал рукой на заросли кустарника позади хижины, в которых скрылся поро. Поллок и сам знал, что свалял большого дурака, но кто мог ждать такого исхода! Теперь хоть лопни с досады, ничего не исправишь. А главное, придется все рассказать Уотерхаусу – добродетельному, осмотрительному, до противного правильному Уотерхаусу, – который не упустит случая высказать ему свое неудовольствие. Проклятье! Будь оно все неладно – и его невезение, и педант Уотерхаус, и особенно западный берег Африки! Лично он, Поллок, уже по горло сыт этой экспедицией… Одновременно в глубине его сознания не унималась тревога: куда мог запропаститься чертов поро? Как сквозь землю провалился.
Возможно, читателя шокирует тот факт, что Поллок совершенно не расстроился из-за свершившегося на его глазах убийства. За последние три месяца, пока их лагерь стоял выше по течению реки Киттам[62], он видел столько зверств, мертвых женщин, сожженных хижин и высушенных солнцем трупов после набегов конницы софа, что чувства его притупились. Сейчас Поллока беспокоило только одно: как бы за этой неприятностью не последовали другие.
Обругав чернокожего, который посмел что-то спросить, Поллок вошел в палатку под апельсиновыми деревьями, где лежал Уотерхаус, с мерзким чувством провинившегося – ни дать ни взять школьник в кабинете директора!
Уотерхаус еще спал после приема хлородина[63]. Поллок уселся рядом на ящик, закурил трубку и стал ждать, когда начальник проснется. Палатка была завалена оружием и утварью – всем, что Уотерхаус раздобыл у аборигенов-менди и еще не успел упаковать для отправки на каноэ в Сулиму[64].
Наконец Уотерхаус проснулся, потянулся, прислушался к ощущениям и решил, что, пожалуй, вполне
здоров. Поллок налил ему чаю. За чаем, сперва поговорив о том о сем, Поллок описал инцидент с нападением.Уотерхаус не просто высказал свое неудовольствие – он рвал и метал:
– Только законченные идиоты вроде тебя не считают чернокожих за людей!.. Стоило мне на один день заболеть, и ты угодил в очередную гнусную историю. Третий раз за месяц провоцируешь ссору с туземцем, и все тебе мало – теперь напросился на месть. Ухитриться перейти дорогу поро! Они давно уже точат на тебя зуб из-за того идола, на котором ты нацарапал свое дурацкое имя. Поро – самые мстительные черти на свете! Ты… ты позоришь цивилизацию. А еще из приличной семьи!.. Да чтобы я после этого снова связался с каким-нибудь бессовестным, безмозглым молодым прохвостом…
– Но-но, потише, – огрызнулся Поллок, – не надо нервничать.
От его непробиваемой наглости Уотерхаус прямо-таки поперхнулся. Он вскочил на ноги и, собрав остатки самообладания, отчеканил:
– Довольно, Поллок, с меня хватит. Возвращайся домой. Я и так нездоров, а из-за тебя…
– Побереги нервы, – оборвал его Поллок, уставившись в пространство перед собой. – Я сам не прочь уехать.
Уотерхаус немного успокоился и сел на походный табурет.
– Ладно. Я не хочу ссориться, Поллок, просто чертовски обидно, когда подобные выходки путают все твои планы. Так и быть, провожу тебя до Сулимы – прослежу, чтобы ты благополучно сел на корабль…
– Не надо, – буркнул Поллок, – как-нибудь сам доберусь. Поеду один.
– Недалеко уедешь, – мрачно заметил Уотерхаус. – Ты не знаешь законов поро.
– Я даже не знал, что эта девка – собственность какого-то поро. Откуда мне было знать? – насупившись, сказал Поллок.
– Да, не повезло тебе, но что сделано, то сделано. Хочешь ехать один? Давай! Посмотрим, как с тобой расправятся. Ты, видно, не понимаешь всевластия секты поро в этой стране. Поро здесь и закон, и религия, и конституция, и медицина, и магия… Поро назначают вождей. Наша инквизиция на пике своего могущества в подметки не годилась здешним шарлатанам. Твой приятель-поро легко может науськать на нас Авахале, местного вождя. Хорошо хоть наши носильщики из другого племени. Но лагерь все равно придется перенести… Черт побери, Поллок!.. В любом случае тебе надо уносить ноги, пока сюда не явился твой поро.
Уотерхаус задумался и, судя по всему, пришел к неутешительным выводам. Он взял ружье и, выходя из палатки, бросил Поллоку через плечо:
– На твоем месте я бы сейчас не высовывался. Пойду разузнаю что да как.
Оставшись один, Поллок ударился в размышления.
– Я был рожден для цивилизованной жизни, – печально констатировал он, набивая трубку. – И чем скорее вернусь в Лондон или Париж, тем лучше для меня.
Взгляд его упал на запечатанную коробку, в которую Уотерхаус сложил купленные в стране менди отравленные стрелы без оперения.
– Жаль, прострелил мерзавцу руку, а не сердце или печень, – злобно пробормотал Поллок.
После долгого отсутствия Уотерхаус вернулся в палатку, но на расспросы Поллока отвечал скупо. По всей видимости, этот поро занимает высокое положение в тайном обществе. Деревня не осталась безучастной к происшествию, но опасности для экспедиции пока нет. Чертов колдун, несомненно, скрылся в буше. Он великий шаман.
– Разумеется, он что-то замыслил, – заключил Уотерхаус и надолго погрузился в молчание.
– Да что он может? – беспечно спросил Поллок.
– Надо выручать тебя из беды! Я нюхом чую: что-то варится, иначе все не было бы так тихо-мирно, – поразмыслив, сказал Уотерхаус.
Поллок спросил, что он имеет в виду.
– Например, пляску вокруг черепов, возле медного котла с вонючим варевом.
Поллок требовал подробностей. Уотерхаус отделывался общими фразами, Поллок настаивал. Наконец Уотерхаус потерял терпение и, когда Поллок в двадцатый раз спросил, что такого ужасного сделает поро, раздраженно воскликнул: