Дурочка
Шрифт:
У него круглое, добродушное жизнерадостное лицо с налётом философской грусти, круглый, внушительных размеров живот и прекрасный аппетит.
Нафтула счастлив и благодушен, он считает себя богачом, и никакие проблемы его не волнуют.
С окружающими он приветлив и обходителен, ничем не интересуется и целый день сидит, сложив руки на животе.
Во время раздачи обеда он мне каждый раз говорит одно и тоже:
«Деточка, дай мне ещё немножечко и я подарю тебе самолёт»
Я знаю, что ему не стоит ещё больше округляться, но каждый раз не могу устоять перед
«Коллега» Нафтулы по «грехам молодости» также страдавший последней стадией сифилиса – прогрессивным параличом (РР) был совсем не похож на «счастливого»
Нафтулу.
Он мрачен, агрессивен, интеллект отсутствует, физиологические отправления не контролирует т.е. мочится и испражняется по мере появления рефлекса.
Целые сутки – днём и ночью он совершает одни и те же стереотипные движения – крутит рукой вокруг лица.
Его надо кормить, поить. одевать, купать и т.д.
При этом он очень крупный злобный и ничего не понимающий.
По сути он уже ближе к миру животных чем к виду «HOMO SAPIENS»
Наш общий любимчик Алик, двадцати лет, который много лет страдает тяжелейшими эпилептическими припадками.
Болезнь превратила его характер в, так называемый, эпилептоидный:
1.Нудная тщательность: Алик, например, целый час или больше застилает постель, разглаживая каждую складочку.
2 Слащавость, подобострастие с одной стороны и жестокость, вероломство, лживость, злопамятность– с другой стороны.
При этом Алик все понимает и способен страдать и чувствовать.
Он истинный красавец: стройный, высокий, бледное лицо с правильными чертами.
Глаза Алика, казалось, вмещали целый мир.Черные, загадочные глубокие.
Невозможно поверить,что за ними ничего не было.
Но это так. Красивая пустота.
Больно было видеть Алика в больничной куртке и штанах до щиколотки. Но самое страшное было видеть его припадки и не иметь возможности ему помочь.
Весь синий с кровавой пеной у рта, извивался он в судорогах, которые чуть стихнув, начинались снова и снова. Это называется – Status epilepticus. Мы все тяжело переживали, когда однажды ничем не удалось вывести нашего красавчика Алика из последнего для него Status epilepticus.
Лечился у нас маляр лет сорока. Он страдал шизофренией с галлюцинациями и агрессивностью, был физически сильным и, если впадал в агрессию, то наши здоровенные санитары не могли справиться с ним.
Он рычал как дикий зверь и был страшен.
Я часто заходила к нему в палату, чтобы сделать уколы, дать еду и лекарства, но он никогда не был агрессивным по отношению ко мне.
Хотя при этом, конечно, всегда присутствовал санитар для страховки.
Когда у маляра наступило временное улучшение, так называемый период ремиссии, его выписали домой.
Я жила в полу подвальчике на территории больницы.
Однажды он пришёл ко мне домой и разрисовал мою скромную комнату необычайным трафаретом.
По стенам и потолку летали дивные птицы в золотом и серебряном сиянии, росли и переплетались
невиданные цветы.Все, кто спускался в наш подвальчик, изумлённо останавливались и с восхищением оглядывались вокруг.
Я осторожно расспросила маляра почему он так хорошо относился ко мне, когда был болен и почему рисует этих райских птиц на стенах моей комнаты.
Он рассказал, что его окружали страшные чудовища, которые нападали на него. Он слышал их голоса, оскорблявшие его, он чувствовал их прикосновения.
Они угрожали расправиться с ним, а все окружающие были заодно с чудовищами.
По его словам, картины менялись когда приходила я. Меня, будто бы, окружали птицы и цветы, которые он нарисовал на стенах, исчезали чудовища и никто ему не угрожал.
Он хотел, чтобы я подольше находилась рядом.
Мне стало не по себе.
Если бы я могла это знать, я проводила бы каждую свободную минуту в палате самого «буйного» больного.
Чужая душа – потёмки! А если бы я была в его бреду чудовищем!
Тогда бы он, вероятно, пытался разделаться со мной…?
Много в людях скрытого и непонятного.
Мне все вокруг твердят, что надо быть таинственной. Да, я сама часто вижу, как окружающие теряют интерес к добрым и открытым, но в то же время как хотелось бы избежать страданий, порождаемых взаимным непониманием.
Мы часто испытываем к некоторым людям беспричинную любовь или ненависть, ищем общества одних и избегаем других, не ведая определённо почему.
Я думаю хватает в жизни таинственности, зачем создавать её искусственно, тем более если не испытываешь к этому желания, как я, например? Получается парадокс: за доброту и открытость приходится платить потерей интереса окружающих, в то время как скрытные интересны, даже если у них ничего за душой нет.
Тем не менее мне хорошо только, когда всё ясно и понятно, а всякая скрытность вызывает во мне опасение и желание поскорей уйти.
Следующий мой любимчик среди обитателей пятого отделения – это Моня Левин, тихое спокойное существо восемнадцати лет.
Он контактен, правильно отвечает на все вопросы, знает, где находится, но безразличен ко всему на свете и ходит, старательно что-то обходя, по чёткой системе шахматного коня.
При расспросах, почему он так ходит, Моня уходит от ответа и только смущенно улыбается своей бледной улыбкой.
Он живет своей внутренней жизнью, куда никого не допускает, а в реальности он сам практически не присутствует.
Все его действия автоматические и ничуть его не интересуют.
Единственное, что он делает очень ответственно – это передвигается по траектории шахматного коня.
Лиза тридцати пяти лет. Выглядит почти нормальной женщиной, но останавливает каждого и рассказывает, что у неё в животе ребёнок.
Лиза настолько убедительна, что в начале болезни врачи заподозрили наличие у неё симптомов какой-то опухоли и сделали ей диагностическое вскрытие брюшной полости – лапоратомию.
Никаких изменений в брюшной полости, конечно, не обнаружили.