Дорогами Империи
Шрифт:
— Мое настоящее имя Дезмонд Наварра, — глаза товарища округлились и он продолжил, — да, именно герцог Наварра, правда, без герцогства, без замка и вынужденный скрывать свой род.
— Я подозревал, что твое имя лишь псевдоним, но чтобы так… — покачал головой Рик, справившись с изумлением. — А я ведь давал своим лучшим людям узнать о тебе все, что возможно. Они полностью подтвердили твою легенду, ведьмак Нареш с Наваррских болот. Но как? Ведь твой род пресечен? Мать Таболы и он сам — единственные потомки герцогов.
— Они побочная ветвь, хотя в мальчике течет наша кровь. Он мне то ли троюродный,
— Я где-то слышал, что Наварра — единственные прямые потомки нидлундов, поэтому мой безумный дед именно что опасаясь того, что под ним зашатается трон, отдал приказ пресечь род.
— Ну, во-первых, у него ничего не вышло. Во-вторых, номинальная власть нам никогда и даром не была нужна. Да даже если приплатите, все равно не нужна. Ни один здравомыслящий человек не захочет взваливать на себя такие проблемы как управление государством. Если ты думаешь, что я собрался просить у Императора возродить герцогство, то нет. Я сейчас решил тебе рассказать только потому, что кто-то, судя по всему, активно лезет на трон. Так вот, это не я и не мой род, — подытожил Дезмонд.
— А род большой?
— У меня есть дочь. Она ведьма. Очень сильная.
— Уж не та ли, что натворила дел в Каралате вместе с Таболой?
Ведьмак кивнул.
— Подозреваю, что именно она. И я не я буду, если не она у Асомских печать стащила?
— Но как? И зачем?
— Тебе на какой вопрос ответить?
— На оба, если можно, — произнес Рик.
В этот момент в дверь постучали, появился гвардеец с докладом и пропустил внутрь слуг с подносами. Разговор продолжился лишь спустя пару склянок, когда оголодавшие мужчины соорудили себе по бутерброду.
— Как — не знаю, но само то, что ей это удалось и она не попалась… Похвалю, когда увижу. Умница, дочка. А вот зачем? Думаю, что на нее она хотела обменять меня.
— А ты дорого стоишь. Считай, что твоя дочь оценила тебя в целое герцогство, — покачал головой Рик, жуя бутерброд.
— Я радуюсь, что не в целую Империю. Иначе я бы тебе не позавидовал, — рассмеялся Нареш. — Она сильна и талантлива, талантливее меня. Правда, ей еще учиться и учиться, но, поверь, таких способностей я не видел ни у кого.
— Я бы еще сказал, что у нее вовсе нет совести. Надо же, печать стащить? Что она собиралась делать? Шантажировать Асомского? Или Императора?
— Ковен. Она собиралась купить меня у Ковена. Думаю, она быстро поняла, что я именно у них. Раз уж начала сотрудничать с Таболой, то наверняка отмела участие императорских служб в моем исчезновении. Но вот как и почему? Эти мы сможем узнать только у нее.
— Кстати, с моим отрядом и Таби ее нет. Она каким-то образом перенеслась из разрушающегося дома. Куда мы пока не знаем.
— Значит, стоит ждать ее в столице, — заключил ведьмак. — Надеюсь, что ты не собираешься хватать ее и допрашивать, если она вернет эту треклятую печать. Она ей больше ни к чему.
— Хватать? Да я что угодно сделаю, лишь бы она с нами сотрудничала. Хотя высказать за полтора года нервов и выпитой у меня Асомскими крови мне ей хочется…
—
Ну и выскажешь! Не стесняйся. Отругать все равно придется и лучше это буду не я, — рассмеялся Нареш.Пустота. Это слово более всего подходила к тому, что она чувствовала. Или лучше сказать, НЕ чувствовала. Но, как известно, мир не терпит пустоты, поэтому туда, где раньше были желания, любовь, любопытство, недовольство, даже ненависть, при ходил голод. Не тот, который свойственен каждому живому существу, а совершенно другой. Имоджин хотела до отвала наесться чувствами, эмоциями, теплом. Нет своих, значит, возьмем у других. Возможно, если бы при жизни графиня была другой, более чуткой, более человечной, то у нее был бы шанс устоять перед этим всепоглощающим желанием «жрать!».
Вот уже пару дней как графиня Сарагосса, или уже бывшая, раз она больше не человек, то вроде как и титул не полагается, лежала в тесном ящике, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту и повязкой на глазах. Ее-то она смогла скинуть, немного поерзав и зацепив за небольшой совсем сучок на дне ее «гроба». Но на этом все. Без посторонней помощи она отсюда выбраться не сможет.
Ей доступно объяснили, кем она теперь является, а потому церемониться с нежитью, способной выпивать жизненные силы человека, ее пленители не станут. И действительно, как она ни просила, как ни умоляла, ее не слышали. С ней общалась только та девушка. Мужчины приближались лишь залив уши воском, а потом и вовсе воткнули ей кляп в рот.
Так бы Имоджин благополучно, для ее пленителей, конечно, и добралась до Нисманы, но все решил случай. Один из матросов галеры спустился в трюм в одиночку, что была запрещено. Только вдвоем. Но Смарт подумал, что уж простучать бочки и понять какие пустые и стоит наполнить их питьевой водой, а какие нет, он сможет и один. Ну, не ребенок же в самом деле. Тогда-то он и услышал какую-то подозрительную возню и звуки из длинного ящика, который затащили сюда еще до отплытия и закидали сверху другим барахлом. Любопытство свойственно всем жителям мира, а вот чувство самосохранения — нет.
Он подошел к ящику, постучал по нему и услышал сдавленный стон. В его мозгу даже не успела зародиться мысль о том, что маги, которых галера везла и сюда и отсюда, могли так «запаковать» что-то опасное. Поэтому и запретили матросам спускаться в трюм по одному. Смарт подцепил крышку ящика, поднял и увидел женщину. Красивую, связанную и с кляпом во рту.
— Бу-бу-бу, — сказала та и посмотрела на мужчину несчастными глазами цвета летнего неба.
— Ох, Йер всемогущий, — воскликнул он и тут же вынул кляп.
— Пожалуйста, умоляю вас, освободите меня.
Смарт не говоря ни слова, достал нож и перерезал путы на руках и ногах женщины. А потом матрос пропал. С этого момента он помнил только ласковый голос и синие глаза, помнил как с радостью готов отдать даже самую свою жизнь лишь за ласковый взгляд или доброе слово. На стоянке, где они набирали воду, он помог Имоджин ускользнуть с галеры и затеряться в небольшом городке. Конечно же, он остался с ней. Только вот к вечеру, устроив свою даму на постоялом доре, единственном здесь, он понял, насколько сильно устал.