Чтение онлайн

— И на мыс Бурь возвращались гуси…

— Ах, большие белые гуси с мыса Бурь, увижу ли я их когда-нибудь снова?

— А почему бы и нет, чего вы боитесь? Вам надо лишь восстановить силы.

Он глядел на нее, черпая уверенность в ее взгляде.

Рядом с ней Квебек казался ему ближе.

— Я не помню своей матери. Ирокезы скальпировали мою семью, когда я был еще маленьким. Вы напомнили мне мать, поэтому я и пришел к вам. Я совсем о ней не думал, кроме тех случаев, когда молил Бога даровать ей вечный покой, а тут мне почудилось, будто она шепчет на ухо: «Ступай, Эммануэль, ступай, сын мой. Сегодня ты нуждаешься в материнском совете…». И я

— И правильно поступили. Видите, мать всегда остается матерью для своего ребенка, даже когда он взрослый, а она, бедная женщина, уже на том свете.

Если мне предстоит заменить ее, я охотно это сделаю.

Она взяла за руку молодого человека, не знавшего, что такое материнская нежность, и улыбнулась ему.

— Доверьтесь мне. Ведь вы же с этим и пришли сюда, не так ли?

Он все еще колебался, снедаемый сомнениями.

— Это страшная тайна. И я не уверен, что, раскрыв ее вам, не обреку себя на вечные муки.

— Отбросьте сомнения! Рассказывайте! А там видно будет. Вы находитесь в таком состоянии, когда не можете принимать решения. Кто знает? Быть может, Богу угодно, чтобы вы сделали над собой усилие и нашли мужество превозмочь страхи.

Она машинально проговорила эту фразу, знакомая с оборотами речи, привычными для молодого семинариста. По тому, как он вздрогнул, она поняла, что нашла нужные слова и ослабила путы, в которых билась его мысль.

— Да, вы правы, — воскликнул он с внезапным воодушевлением. — Теперь мне все ясно. Таков мой долг, к которому призывает меня воля Божья, — поведать вам всю правду… какой бы горькой и оскорбительной она ни казалась. Сейчас я вам все расскажу.

Вдруг он умолк, как громом пораженный, и кровь отлила от его и без того бледных, почти прозрачных щек. И в тот же миг она почувствовала чье-то присутствие и невольно вздрогнула, увидев в двух шагах от себя иезуита, почти вплотную приблизившегося к ним. Видимо, и он научился у индейцев бесшумной ходьбе. Казалось, он возник прямо из-под земли. Он слегка поклонился. Несмотря на эту дань вежливости, весь его облик источал мрачную ярость, сдержанную, сосредоточившуюся на его изнуренном лице. В суровом и требовательном взгляде, брошенном им на молодого человека, Анжелика прочла призыв к молчанию.

— Что ты здесь делаешь?

— Он пришел ко мне в гости, — вступилась Анжелика, — как часто приходил, когда мы останавливались в Квебеке. Французы, встречающиеся на чужбине, нуждаются в таком общении. К тому же я рада, что он решил обратиться за помощью ко мне, как к женщине и соотечественнице. Я нахожу, что он плохо выглядит. Раны, нанесенные ему пыткой, воспалились, и его мучает лихорадка.

— Она чеканила слова, чтобы не дать вновь прибывшему перебить себя. — Вот почему я прошу вас, отец мой, оставить его на моем попечении, пока он не оправится и не окрепнет, ибо, повторяю, он нуждается в уходе. Между тем вы не снисходите к его молодости и чрезмерной усталости, которая, если не принять своевременных мер и не позаботиться о соответствующем питании, может иметь для него трагические последствия.

Однако взгляд иезуита убеждал в тщетности ее слов. Он был отсутствующим. Он не видел ее и никогда не увидит, воспринимая лишь свое представление о ней, портрет, нарисованный другими.

Однако, по-видимому, он все-таки слышал ее, ибо промолвил:

— Разумеется, я никогда не сомневался в вашей способности ободрять и утешать юнцов.

Спросив себя, не ослышалась ли она, Анжелика решила не отвечать

Она вдруг прониклась уверенностью, что должна во что бы то ни стало спасти несчастного, дрожащего рядом с ней Эммануэля от нависшей над ним опасности, что ей следует пропускать мимо ушей двусмысленные намеки иезуита, и решила бороться за юношу, как стала бы сражаться с готовой ужалить ее змеей, свист и холодный, жестокий взгляд которой не смущает того, кто желает сохранить самообладание для достижения поставленной цели.

— Ваши слова прозвучали бы слишком грубо и непристойно, если бы не были прежде всего нелепыми. Нелепыми, поскольку адресованы женщине, которая сама едва встала с постели и с трудом выздоравливает после родов.

— Вы не показались мне такой уж ослабленной вчера, мадам, когда, стоя перед врагами нашего отечества и религии, алчущими видеть мое унижение, а вместе с ним унижение достоинства моего сана, назвали мои утверждения лживыми.

— Потому что они в самом деле лживы, и вы это прекрасно знаете, а, настаивая на них, рискуете еще более замарать честь вашего ордена. Не будем возвращаться к этому спору.

— Напротив! Ставка слишком высока. Речь идет о репутации святого.

— В таком случае, говорите все!

Она была поражена, заметив его смущение, как если бы нанесла ему удар шпагой, после которого он не без некоторого труда восстановил дыхание.

— Что вы имеете в виду?

— То, что говорю. Документальные свидетельства весьма многочисленны, и голословное отрицание их побудит англичан обнародовать документы с большим скандалом, если только стремление избежать разрыва между Францией и Англией не было заслуживающей уважения причиной ваших ошибочных… утверждений.

— Значит ли это, мадам, что вы отпускаете мне грех моих заявлений?

Он изобразил на своем лице странную многозначительную улыбку.

Она же спрашивала себя, что он задумал, и подавила в себе желание пожать плечами.

— Отпущение грехов? Очередная нелепость в ваших устах. Впрочем, я могу найти объяснение той злонамеренности, которую вы проявили вчера перед этими иностранцами.

— Объяснение? Какое же? — поинтересовался он с ироничной угодливостью.

Она почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь отчаяния.

— Усталость и отчаяние при виде гибели брата во Христе могли лишить вас самообладания. Но я со всей твердостью заявляю, что не позволю упорствовать в ваших утверждениях, делающих нас ответственными за смерть отца д'Оржеваля, словно он никогда не допускал по отношению к нам никаких провокаций — факт, который отец д'Оржеваль, несомненно, поставил бы себе в заслугу.

Он не только засылал шпионов в Новую Англию, но лично направлял французов и индейцев на тропу войны против еретиков, среди которых числились и мы.

Однажды вечером в лесу я услышала его голос, вдохновлявший и отпускавший грехи тем, кому завтра предстояло умереть во славу Христа, уничтожив как можно больше еретиков. В другой раз я видела собственными глазами — Черную Сутану; он шел на приступ английской деревни Брауншвейг Фолз, увлекая за собой армию крещеных абенаков и гуронов, вырезавших всех жителей поголовно.

— Вы его узнали?

— Нет, поскольку вам должно быть известно, что он всегда избегал нас. Но я узнала его штандарт. Белый с вышитыми по углам четырьмя сердцами, пронзенными кинжалом. Один индеец, стоявший рядом с ним, держал его мушкет, тот самый, который я видела на алтаре часовни в его норриджвекской миссии на Кеннебеке.