Дорога надежды
Шрифт:
— Здесь я с вами согласен, — произнес иезуит тоном, свидетельствующим, что он готов идти на уступки, — однако категорически отрицаю, что отец д'Оржеваль когда-либо участвовал в набегах ваших мятежных индейцев или направлял дикарей на штурм ваших поселений, как вы это ему приписываете.
— Ах, вы отрицаете! — воскликнул Сэмюэль Векстер, побагровев от гнева. Между тем мы располагаем неоспоримыми доказательствами его подстрекательской деятельности.
— Хотелось бы знать, какими?
— Ну, хотя бы… показаниями беженцев!
— Фу! Эти кретины, впадающие в панику, стоит им увидеть перо дикаря. Что может быть проще для вас, их пасторов, чем внушить им, что
— Мы имеем другие неопровержимые доказательства, — произнес старик, дрожа от негодования, — донесения, перехваченные у шпионов, которых д'Оржеваль неосмотрительно посылал через наши территории не только для того, чтобы ускорить продвижение своих вредоносных инструкций в Европу, когда река Святого Лаврентия стягивается льдами и перекрывает этот путь новым французам, но и для того, чтобы выслеживать и отмечать все, что могло бы помочь вашим вооруженным отрядам безнаказанно напасть на нас и без особого труда разгромить. Сюда входит: состояние нашей обороны, количество людей, способных владеть оружием, племена, которых можно подкупить подарками, вплоть до вербовки в нашей среде предателей — ведь и в господнем стаде всегда отыщется какая-нибудь паршивая овца.
И вы еще осмеливаетесь отрицать, что отец д'Оржеваль посылал шпионов в наши штаты, колонии, являющиеся территориями, принадлежащими короне Англии, которая в настоящее время, насколько мне известно, находится в мире с Францией. Вы отрицаете все эти бесстыдные деяния, которые он непрестанно умножал?
— Конечно.
— Между тем я располагаю большим количеством донесений, обнаруженных при обыске, у шпионов, которых нам удалось перехватить и которых мы великодушно отпускали, если они оказывались французами.
— Клевета!
Вдруг раздался женский голос:
— Нет, отец мой! Не клевета.
Это была Анжелика, давшая себе слово сохранять сдержанность, но все же вмешавшаяся в разговор, так как видела, в какое состояние ввергают пожилого человека подстрекательские речи иезуита.
— Не клевета, — решительно заявила она. — По меньшей мере единожды я была свидетельницей того, о чем говорит сэр Сэмюэль. Как-то в районе Пофама я плыла в лодке, хозяин которой, переодетый английским матросом, оказался одним из тех шпионов, которых отец д'Оржеваль посылал в Новую Англию.
При звуках ее голоса, отчетливо прозвучавшего в наступившей тишине, иезуит медленно перевел на нее взгляд.
У Анжелики были все основания смутиться, ибо, находясь на положении выздоравливающей, она была в неглиже и сидела на ступеньках лестницы.
Однако ее шелковый кружевной пеньюар, весьма корректный и обольстительный, вполне мог сойти здесь, в Америке, за изысканный туалет. Кроме того, сидя на возвышении, в окружении всей женской половины дома, часть которой расположилась у ее ног, она восседала подобно королеве, с высоты своего трона глядевшей на противника. Вот почему она чувствовала себя готовой скрестить с ним шпаги.
Жоффрей де Пейрак выступил вперед, упреждая вспыльчивого священнослужителя, столь щепетильного в вопросах этикета.
— Моя жена, графиня де Пейрак, — представил ее он. Иезуит, казалось, не слышал: взгляд, который он устремил на величественную, окруженную камеристками даму, обжигал льдом и огнем, и лишь ей одной дано было понять его значение. Видя, что он хранит молчание и ждет продолжения, она сказала со спокойной уверенностью:
— Я не утаю от вас имени
этого шпиона, поскольку он сам, возвратившись к берегам Новой Франции, не скрывал ни своей роли, ни указаний, полученных им от своего руководителя отца д'Оржеваля, равно как и приказа, отданного ему последним, — тайно проникнуть в Новую Англию. Он был членом вашего «общества», преподобным отцом Луи-Полем Марэше де Верноном, и так как я уверена, что вы его знаете, то готова предоставить вам о вашем брате во Христе сведения, подтверждающие справедливость моих слов. В течение нашего многодневного путешествия у меня было достаточно времени близко познакомиться с ним.— Сомневаюсь! — заявил он с презрительной улыбкой хорошо осведомленного человека.
Вдруг, словно утратив к ней интерес, он обратился к старому Векстеру, вполголоса посылавшему слугу в свой кабинет за шкатулкой, в которой хранились документы, имеющие отношение к папистским шпионам.
— Не стоит труда, сэр! — бросил он. — Мне известны все ваши хитрости, презренные еретики. Уже не в первый раз эти господа реформаторы фабрикуют грубые фальшивки, чтобы оскорбить и уничтожить католическую, апостольскую и римскую религию — самую истинную на свете.
— Боже всемогущий! — воскликнул старик. В исступлении он сделал движение, словно желая броситься на провокатора. Однако Жоффрей де Пейрак и лорд Кранмер удержали его. Так отец де Марвиль взял реванш над своими опозоренными врагами, которые наконец-то получили по заслугам. Но он сказал еще не все.
Повернувшись к Анжелике, он ткнул в нее мечущим молния пальцем, в ту, чье имя было, по его мнению, отягощено проклятием и которая сочла возможным без стеснения обратиться к нему со светской речью, позволительной лишь непорочным душам.
— А вы… госпожа Серебряного озера! — воскликнул он громовым голосом. — И вы меня не обманете. Ибо знайте, мадам, что он обвинил вас перед смертью:
«Это она! Это она! Я умираю по ее вине». — Он выждал паузу, позволив эху своих слов прокатиться по дому, после чего продолжил глухим голосом:
— Но вас ждет возмездие. Равно как и вас, — выкрикнул он, поворачиваясь к графу де Пейраку, — вас, ставшего добровольным рабом Мессалины, равнодушного к народным нуждам, принимающего самые ответственные решения в угоду ничтожным и изощренным капризам этой бессовестной женщины!
На сей раз в прихожей миссис Кранмер воцарились растерянность и паника.
Англичане вообще перестали что-либо понимать в проклятиях, изрыгаемых этим одержимым, дьявольская сущность которого, многократно изобличаемая их пасторами, раскрывалась теперь на их глазах.
Уловив гневное выражение на лице того, кого он называл Человек-Гром, Тагонтагет-ирокез догадался, что их союзнику нанесено оскорбление, и ринулся вперед, ухватившись за рукоятку томагавка, следя своими цвета черной воды глазами за двумя этими удивительными м так странно одетыми бледнолицыми, ожидая, откуда последует сигнал, который позволил бы ему раскроить несколько черепов.
Воцарилась зловещая тишина, дышащая ненавистью и страхом.
Ее разорвал внезапный звук фанфар, пронесшийся по этажам и напоминавший одновременно шотландскую волынку и визг резаного поросенка.
Пришлось противникам поневоле прервать перепалку и выяснить его происхождение; подобно послушным парусам корабля под порывом встречного ветра, все присутствовавшие повернули головы в одну сторону и признали в этом мощном оркестре голоса двух разгневанных близнецов.
После минутной растерянности вся женская половина собравшихся встрепенулась и, призываемая долгом, стрелой влетела наверх.