Дом номер девять
Шрифт:
Ах да! Еще как-то раз нам досталась конина — белая лошадь умерла от болезни. Она лежала во дворе, как большая игрушка, вокруг глаз вились мухи. Ты взял топор и отрубил заднюю ногу. Мы несли ее, притворяясь крестьянами, возвращающимися с поля с лемехом на плече. Получилось бы очень похоже, если бы за нами по дороге не тянулся кровавый след.
В то время мы находили сладость в горьких, полных тягостей днях, сейчас этой сладости не найти, как ни ищи. Нам же тогда было по семнадцать, да? Мы были детьми. Пара десятков тысяч детей, брошенных на большой заснеженной равнине, весной сеяли пшеницу, осенью собирали урожай, а зимой по снегу шли в лес рубить дрова. Вот было время! Такое невозможно забыть, те дни навсегда впечатались в мое сердце.
Помнишь, как мы рубили деревья в горах?
Остается только смеяться.
По местному обычаю, женщинам нельзя было ходить в горы за дровами. Поэтому добычей топлива в основном занимались неженатые парни да старики. Семейные не хотели, хоть это и была возможность заработать. Они предпочитали проводить ночи со своими женами.
Иногда мы месяцами не видели ни одной женщины. Когда каждый день таскаешь дрова, стоишь на коленях в снегу, перед глазами или гора, или лес, накатывает тоска, и крик «Поберегись!» становится песней.
Когда долго не видишь женщин, чувствуешь, будто вошел в знакомую комнату, потянул за веревку, чтобы включить лампу, а лампы нет, еще раз — все равно нет, веревка оборвалась. Без света темно, ты не знаешь, что делать, становится тревожно и одиноко.
Как только наступала ночь, мы собирались в палатке, и ты рассказывал нам о взлете и падении Третьего рейха. Снаружи бесилась метель, а внутри горели две керосиновые лампы и яркое пламя в очаге. Ты так увлекательно рассказывал о политике, что все наперегонки подавали тебе сигареты и наливали водки Ты позволял обслуживать тебя ночь за ночью, совершенно этого не стесняясь.
Лесорубам не обойтись без алкоголя, иначе они не смогут работать. Рано утром мы выпивали по полцзиня водки, после каждого сваленного дерева — еще по глотку, а в воде нужды не было, — когда хотелось пить, брали горсть снега. Тогда пили с удовольствием, теперь все не так — сил хватает только на пиво.
Ты путаешь, это было на тридцать шестой день. Тогда ты тоже начал пересказывать «Вудсток, или Кавалер», «Три мушкетера» и тому подобное. Все начали мечтать, что вот-вот из-за той керосиновой лампы появится настоящая дама. Тогда казалось, что дни тянутся медленно, как будто пьешь холодную воду.
Однажды рано утром Цюй Эр, еще не закончив справлять нужду, прибежал обратно, крича: «Женщина!» Все сразу вскочили. Вдоль подножия горы шла молодая женщина в красном платке, рядом с ней в повозке, запряженной ослом, ехал пожилой мужчина. Какая та женщина была красивая! Вся окутанная яркими лучами солнца, только что поднявшегося над вершиной. Казалось, потеплел даже снег на склоне. Она шла опустив голову, немного стесняясь; ее тонкая талия, еле различимая под слоями одежды, разбила наши сердца. Она вся светилась, и ее свет был теплее солнечного.
Парни застыли у входа в палатку, как на краю обрыва. Если бы не облачка пара от их дыхания, можно было бы подумать, что они все умерли на месте. Девушка подошла и, подняв взгляд, посмотрела на нас. Для меня, восемнадцатилетнего парня, который не видел женщин целых тридцать дней, она была сразу всем — и сестрой, и матерью, и возлюбленной. Я до сих пор помню ее глаза, и, когда думаю о ней, мне хочется плакать.
Ах! Довольно, я ведь все еще не женат, и мне больше не найти те глаза, в городе таких нет. Теперь я и не хочу соглашаться на что-то меньшее, мать твою, я идеалист. Возможно, все дело в ней — тот случай в горах навсегда изменил меня.
Все, больше не пью, иначе ее глаза будут повсюду и я не смогу спрятаться от них. Потушите свет… И не смейтесь, если увидите, что я плачу.
Народное средство
В 1970 году я числился в агитбригаде Первого батальона в Бэйдахуане. У одного товарища на шее образовался карбункул, не заживавший несколько месяцев. Каждый день ему делали уколы пенициллина, но это не помогало. Местные крестьяне пожалели его и предложили пожевать сырые соевые бобы. Каждый
день мы наблюдали, как он разжевывал их, пока они не превращались в тофу, его рот был полон бетой жидкости. Я спросил, какие они на вкус. Ответа не последовало. Он дал мне попробовать, я ощутил едкий привкус. Прошла неделя, улучшений не было, зато товарищ начал с разными звуками испускать газы — вонь следовала за ним повсюду. Оказывается, сырые бобы вызывают метеоризм.Еще один местный житель посоветовал ему другой способ лечения: высушить свиной навоз, смешать с землей и добавить яичный белок, а затем нанести на воспаленный участок. Услышав это, мы подумали, что крестьяне пытаются таким образом отомстить образованной молодежи, которая воровала у них кур и собак, и настоятельно советовали ему не слушать деревенских. Товарищ сначала колебался, но нарыв сильно беспокоил его, и в конце концов он решил попробовать это средство.
Он нашел полукруглый черепок, затем пошел к свинье с поросятами и, стоило ей пошевелиться, прыгал собирать навоз. За раз получалось собрать совсем немного. После нескольких попыток он посчитал, что уже достаточно, и, поставив два кирпича на ребро и положив на них кусок черепицы, устроил во дворе небольшой очаг с импровизированной кастрюлей. Он поджег немного соломы и начал сушить навоз. Я помню, что запах был настолько чудовищным и сильным, что разбудил кого-то в общежитии за пятьдесят метров от очага. Увидев растерянный вид больного, разбуженному ничего не оставалось, кроме как молча терпеть. Вонь в самом деле была ужасной.
Свиной навоз высох и превратился в порошок. Товарищ собрал землю в тенистом месте за домом, взял два яйца (они были очень ценными), отделил белки от желтков и тщательно все перемешал. Полученная смесь действительно напоминала мазь.
Он пошел в медпункт за марлей, но раздобыть ее оказалось не так просто. Медсестра из Тяньцзиня испытала глубочайшее отвращение к его затее. Она не могла понять, как интеллигентный молодой человек способен поверить в эту ересь. Разве можно предпочесть чистым, изысканным таблеткам фекалии свиньи? Для нее это был вопрос не гигиены, а мировоззрения, дикости, первобытности. В какой-то момент она даже расплакалась. Мой товарищ сначала слушал ее, а потом, увидев слезы, сказал: «Навоз уже продезинфицирован огнем. Я же не плачу из-за фурункула, так что и ты не плачь, просто дай мне марлю». Медсестра перестала рыдать, посмотрела на рану и, не зная, что делать, дала ему марлю, напоследок сказав: «Если что-то пойдет не так, ответственности я не несу». Больной немного подумал и ответил: «Хорошо».
В последующие дни в общежитии часто ощущался странный запах, напоминавший о составе той мази. Никто не жаловался, ведь больной человек заслуживает сострадания. Можно сказать, что мы все участвовали в процессе лечения.
Мазь нужно было менять каждые два дня, но не прошло и недели, как гной исчез и рана затянулась. Спина нашего товарища снова выпрямилась, а игра на флейте (он был флейтистом в нашей бригаде) зазвучала значительно лучше, чем во время болезни.
Кто-то сказал, что рана зажила не из-за народного средства, а благодаря многочисленным уколам пенициллина. Другие возражали: антибиотик безрезультатно кололи целый месяц, и только когда начали использовать свиной навоз, нарыв зажил. Товарищ не спорил, а продолжал усердно бегать за свиньей и сушить навоз для мази.
Позже, когда меня перевели в бригаду пропаганды, я встретил одного товарища с фурункулами в подмышках, которые тоже никак не заживали. Я порекомендовал ему мазь из свиного навоза, но он сказал, что скорее умрет, чем будет так лечиться. В конце концов он вернулся в Пекин, где его прооперировали, после чего фурункул исчез, но осталась привычка ходить согнув руки в локтях и уперев их в бедра. Это средство годится не для каждого, я и сам не относился к таким вещам серьезно.
Вчера, листая «Новый сборник лекарственных трав династии Тан», в разделе о животных и птицах я нашел упоминание свиного навоза, который помогает при лихорадке, желтухе и батях в суставах. Внизу мелким шрифтом значилось: «Чрезвычайно эффективен при лечении воспалений». Оказывается, это средство не было выдумано на пустом месте и использовалось еще в древние времена.