Долгая прогулка
Шрифт:
Девять ушли, и треть из них — здесь, на этом холме. Мейджор наказал Олсону задать им жару, как будто сейчас их не жарит как в аду, вполне себе неплохое допущение. Вполне неплохое...
О боже...
У Гэррети вдруг закружилась голова, еще чуть-чуть и он вырубится. Он поднял руку и ударил себя по лицу, раз, другой, изо всех сил.
— Ты в порядке? — спросил МакФриз.
— Могу отключиться.
— Вылей себе флягу... — быстрое, с присвистом дыхание, — ...флягу на голову.
Гэррети так и сделал. И крещу тебя, Реймонд Дэвис Гэррети, да пребудет с тобой мир. Вода была очень холодной. Головокружение прошло. Часть воды пролилась
— Флягу! Флягу 47-му! — выкрикнул он.
Усилие, потраченное на этот крик, тут же истощило его скудные ресурсы. Лучше бы он немного подождал.
Один из солдат подбежал к нему и протянул свежую флягу. Гэррети чувствовал тусклый взгляд его холодных глаз.
— Отвали, — грубо сказал он, взяв флягу. — Тебе платят за то, чтобы ты стрелял в меня, а не глазел.
Солдат удалился, ничуть не изменив выражения лица. Гэррети заставил себя идти немного быстрее.
Они взбирались по склону, и никто больше не получил билета, и вот они на вершине. Было девять часов. Они идут уже двенадцать. И это совершенно неважно. Единственное, что имеет значение — это прохладный ветерок, обдувающий вершину холма. И пение птиц. И ощущение влажной рубашки, которая касается кожи. И воспоминания в голове. Эти вещи имели значение, и Гэррети отчаянно вцепился в них. Это были его вещи, и они все еще принадлежали ему.
— Пит?
— Ну.
— Я так рад, что я жив.
МакФриз не ответил. Сейчас они спускались, идти было легко.
— Я очень сильно постараюсь выжить, — сказал Гэррети, почти оправдываясь.
Внизу дорога плавно изгибалась. Они по-прежнему были в 115-ти милях от Олдтауна и сравнительно ровной магистрали.
— В этом ведь суть, нет? — ответил, наконец, МакФриз. Голос его прозвучал резко, надтреснуто, как будто его долго хранили в пыльном чулане.
Некоторое время все молчали. Никто не переговаривался. Бейкер до сих пор не получил ни одного предупреждения, и сейчас шел легко, засунув руки в карманы и слегка покачивая головой в такт шагам. Олсон вернулся мыслями к Деве Марии, благодатной. Его лицо белым пятном виднелось в темноте. Харкнесс ел.
— Гэррети? — сказал МакФриз.
— Здесь.
— Ты когда-нибудь видел окончание Долгой Прогулки?
— Нет, а ты?
— Нет, нет. Просто подумал, что ты живешь довольно близко, и в общем...
— Отец ненавидел их. Он взял меня посмотреть на одну в качестве, как бы это сказать, наглядного урока. Но это было один раз.
— Я видел.
Гэррети дернулся, услышав этот голос. Это был Стеббинс. Он шел теперь практически вровень с ними, все так же склонив голову; его светлые волосы колыхались, похожие на тусклый нимб.
— И как это было? — спросил МакФриз. Почему-то его голос прозвучал моложе.
— Вряд ли ты хочешь это знать, — сказал Стеббинс.
— Я ведь спросил, разве нет?
Стеббинс не ответил. Любопытство Гэррети обострилось до предела. Стеббинс не сломался, в нем не было никаких признаком надлома; он шел, ни на что не жалуясь, и не заработал ни одного предупреждения с самого старта.
— Нет, ну правда — как это было? — услышал Гэррети собственный голос.
— Я видел окончание четыре года назад, — сказал Стеббинс. — Мне было тринадцать. Все закончилось примерно на 16-й миле после границы Нью Хэмпшира. Им пришлось усилить полицию Национальной Гвардией, да еще добавить 16 Федеральных Отрядов. Иначе было никак. Люди стояли по обеим сторонам дороги в шестьдесят рядов на протяжении 50-ти миль. Более двадцати человек погибли в давке прежде чем все закончилось. Это потому, что толпа
пыталась двигаться вместе с Идущими — всем хотелось увидеть конец. У меня было место в первом ряду. Отец мне его пробил.— Чем занимается твой отец? — спросил Гэррети.
— Служит в Отрядах. И он угадал очень точно. Мне даже двигаться не пришлось. Прогулка закончилась практически напротив того места, где я стоял.
— Как это было? — тихо спросил Олсон.
— Я услышал их задолго до того, как смог увидеть. Все их слышали. Звук надвигался медленной волной, все ближе и ближе. Целый час прошел, прежде они подошли достаточно близко. Они не смотрели на толпу, ни один из тех двоих, что остались. Казалось, они вообще ее не замечают, толпу. Они смотрели только на дорогу. Они ковыляли как-то странно, как будто их распяли, сняли с крестов и заставили идти, не вытащив гвозди из ступней.
Теперь все слушали Стеббинса. Пропитанная ужасом тишина накрыла их как вата.
— Толпа орала им, как будто они могли еще что-то слышать. Некоторые выкрикивали имя одного парня, другие — другого, но на самом деле слышно было только — ИДИ... ИДИ... ИДИ. Меня толкали как какую-то подушку. Парень рядом со мной то ли обмочился, то ли кончил себе в штаны. Они прошли мимо меня. Один из них, здоровенный такой блондин, шел в расстегнутой рубашке. Подошва на его ботинке то ли отслоилась, то ли отклеилась, не важно, и шлепала при ходьбе. На другом парне вообще не было обуви. Он шел босиком. Его носки кончались на лодыжках. Остальное... ну, скажем так, он сносил их. Его ступни были фиолетовые. На них можно было разглядеть лопнувшие вены. Мне кажется, он их даже не чувствовал. Наверное, они потом что-то сделали с ними, не знаю. Наверное сделали.
— Хватит. Ради бога, хватит, — это был МакФриз. Он выглядел ошеломленным и больным.
— Ты сам хотел знать, — сказал Стеббинс почти добродушно. — Разве нет?
Молчание. Вездеход дребезжал и гремел, двигаясь вдоль обочины, и где-то впереди кто-то получил предупреждение.
— Проиграл блондин-здоровяк. Я все видел. Они только-только прошли мимо. Он вскинул вверх руки, как Супермен, но не взлетел, а просто повалился на асфальт лицом вниз, и через тридцать секунд получил билет, потому что шел с тремя предупреждениями. Они оба шли с тремя предупреждениями.
Потом толпа начала приветствовать победителя. Они орали и орали, и тут увидели, что парень хочет что-то сказать. И замолчали. Он упал на колени, ну знаете, как будто молиться собрался, но только плакал. Потом он подполз к другому парню и уткнулся лицом ему в рубашку. Он начал что-то говорить, но мы не слышали. Он просто бормотал что-то в рубашку мертвеца. Рассказывал ему что-то. Потом солдаты подбежали к нему и сказали, что он выиграл Приз, и спросили, с чего он хочет начать.
— И что он ответил? — спросил Гэррети. Ему казалось, что задав этот вопрос, он всю свою жизнь поставил на карту.
— Он ничего им не ответил, тогда — нет, — сказал Стеббинс. — Он разговаривал с мертвецом. Говорил ему что-то, но мы не слышали.
— И что потом? — спросил Пирсон.
— Не помню, — ответил Стеббинс, возвращаясь на прежнюю позицию.
Никто ничего не сказал. Гэррети чувствовал себя загнанным в угол, как если бы кто-то запихнул его в подземный ход, слишком узкий, чтобы можно было выбраться самому. Впереди кому-то вынесли третье предупреждение, и парень издал отчаянный, каркающий звук, словно умирающий ворон. Господи, только бы сейчас никого не застрелили, думал Гэррети. Я же свихнусь, если услышу сейчас выстрелы. Пожалуйста, господи, пожалуйста.