Добро Наказуемо
Шрифт:
И, действительно, утром его разбудило пенье птиц. Он даже сразу не сообразил, где он находится. Ведь такое пенье он слышал в лесной деревушке под Тулой, куда он уезжал на несколько дней "для творческого сбора материалов". Но сейчас он находится в центре Германии, а птицы поют также. Раевский встал, выглянул в окно и увидел на дорожке в парке сначала бегущего мужчину, а потом и довольно толстенную бабёху и улыбнулся. Женщина в спортивном костюме и кроссовках, наверное, думала, что она бежит. На самом деле она почти на месте трясла своими необъятными формами, и все-таки двигалась вперёд. "А не тряхнуть ли и мне стариной?", подумал Раевский,
Ему это было чрезвычайно приятно, и он вспомнил те времена, когда его узнавали на улице и в общественном транспорте, здоровались. "А ведь в наших деревнях сейчас тоже здороваются с незнакомыми людьми.
Странно, но мы уходим от культуры общения, выработанной столетиями и сплачивающей нас" — подумал Раевский и поймал себя на том, что под ритм бега стали рождаться стихи, и он побежал назад, к своим апартаментам. Он взял бумагу, ручку и написал то, что сложилось у него в голове во время бега. Отложил написанное, залез под душ, позавтракал. От вчерашнего пессимизма не осталось и следа. Раевский сел за стол и стал дописывать стихотворение, но не мог уловить ту ниточку, за которую на бумагу ложатся рифмованные стоки и подумал, что опять нужно побежать, и во время бега строки проявятся сами собой. Он закрыл глаза, откинул голову назад и чуть покачиваясь на стуле направлял слова на свои места в строю стихотворения. Кажется, что-то получалось, и он принялся править и шлифовать написанное.
Посмотрел на часы и удивился. Ему казалось, что он работал двадцать минут, а время подходило к часу дня, и сейчас должна придти Марина.
Она пришла, стала накрывать на стол и спросила будет ли он пить.
— Нет, я хочу поработать, на меня нашло вдохновение. Но я посмотрел на компьютер у себя, и не знаю как с ним работать.
Какой-то он не такой, как у меня дома или в редакции.
— Включить его просто. Вот только он выставлен на немецкий язык.
— Не подходит.
— Значит, сделаем так. Я тебе покажу, как на моём переключаются языки, а их на моём — четыре.
— Какие?
— Русский, немецкий, английский и французский. А тебе нужен только русский и английский. Я освобожусь через пру часов, а пока поработай на моём. Это просто.
— А принтер работает?
— Да, работает. Бумагой он заряжен. Садись, поедим. Папа, ты не возражаешь, если я позову свою подругу, полячку Ядвигу? Она врач и тебе будет интересна.
— Конечно, конечно. Я, правда, стал на старости лет опасаться новых знакомств, но тебе я полностью доверяю.
— А почему ты опасаешься?
— Во-первых, я с молодости побаиваюсь очень умных женщин. Но раньше я быстро находился и мог парировать любой выпад в свою сторону. Сейчас же, когда появилась некоторая заторможенность и повышенный такт в обращении с женщинами. Я иногда теряюсь и не знаю что ответить. Сейчас это называют комплексами.
— Не переживай. Ядвига врач-психолог и никогда не сделает так, чтобы её собеседник смутился. Мне приходится присутствовать при её беседах с пациентами, и я никогда не слышала, чтобы она бестактно с кем-то разговаривала. Так, посмотри, как переключаются языки на компьютере, и я побежала.
— Ты не волнуйся, я в твои документы не полезу.
— Я не волнуюсь хотя бы потому, что знаю, что ты их смотреть не будешь, а во-вторых я не доверяю компу никаких тайн.
— Кому, кому? — удивился Раевский.
— Компу,
компьютеру. Это такое жаргонное словечко. Я побежала. Пока!— Пока.
Раевский сел за компьютер, достал из кармана черновик стихотворения, написал его на дисплее, почитал и снова стал править.
Наконец, прочитал и вверху страницы написал: Сегодня я начинаю сочинять серию стихов посвящённых моей дочери Марине и внучке Светлане. Написал заголовок первого стихотворения:*Прогулка с внучкой*, написал текст, подписал:*В. Раевский* и поставил дату:
22 июня 1995 г. и дописал — *Германия.*
Подумал о том, что пятьдесят четыре года тому назад началась война, пришедшая к нему в дом из этой земли. Его отец, командир танкового батальона, дошёл до Германии и здесь пропал без вести.
Сколько раз к горечи безотцовщины примешивалась обида, когда ему ставили это в укор. То не включат в делегацию за границу, то откажут в награде. А он старался изо всех сил проявлять лояльность к власти, восхваляя её в своих произведениях. «Прилипала», — вспомнил Раевский Бессонова. И только много позже понял он, что тот был прав. Его отец воевал и погиб за то чтобы сын имел право оставаться самим собой и не прилипал к чужой заднице. А он…
Раевский отпечатал три экземпляра и все три подписал своим Паркером. Перевёл регистр на английский язык и стал переводить своё стихотворения. Работа подвигалась медленно, черновик перевода он отложил в память компьютера и сделал заголовок нового стихотворения:
"Прилипала".
Жёсткие строчки самоосуждения проявлялись на дисплее. Раевский напрягся, как борец во время схватки, и уже заканчивая писать, почувствовал острую боль в голове и его начало тошнить. Он из последних сил поднялся, лёг на диван и потолок поплыл в сторону, наклонился и почернел.
Марина зашла в прихожую и уловила неприятный запах. Заглянула в комнату и увидела лежащее на полу тело отца. Первая мысль была, что он мёртв. Наклонилась, взяла кисть, прощупала пульс: жив!
Увидела рвоту возле головы и небольшую лужу мочи внизу. Поняла — инсульт! Бросилась к телефону.
Скорая приехала так быстро, что она только успела убрать, а вытереть не успела. Бригада врачей работала с отточенной чёткостью, ни одного лишнего движения. Положили на носилки, поставили капельницу и бегом к машине. Марина только спросила:
— Куда вы его отвезёте?
— Вызываем вертолёт и отправим в Униклинику во Франкфурт.
— Я могу с вами?
— Нет, всё узнаете в справочном Униклиники.
Скорая уехала, а Марина зашла в квартиру, взяла тряпку и плача навзрыд, стала вытирать пол. Она даже не закрыла наружную дверь и услыхала чьи-то торопливые шаги. В комнату вошла Ядвига.
— Марина, родная, что случилось? — но Марина рыдала и не отвечала, — успокойся, давай сядем.
Она взяла Марину за плечи и усадила в кресло. Села рядом, потом налила в стакан газированной воды и подала Марине. Та сделала глоток, поперхнулась, закашлялась, сделала ещё пару глотков и вытерла слёзы салфеткой поданной ей Ядвигой.
— За что Меня Бог наказывает? Сплошные похороны. Муж, мама, а теперь вот отец.
— Не волнуйся, что с ним?
— Инсульт.
— Сегодня у нас делают успешные операции, а может даже и терапия поможет.
— Но за что меня так, если есть Бог?
И Марина вдруг увидела плачущего мужчину, выпрашивающего у неё деньги за свой же автомобиль, и девушек, которых она вела на продажу в рабство, и телевизионный экран, в котором лежали задушенные девушки. И она закричала голосом, полным безумия: