Чтение онлайн

Об одном путешествии аббата Бернарда

Аббат Бернард не любил отлучаться из своего монастыря, зная, что его кротких чад лучше не оставлять без отеческого присмотра. К тому же, он терпеть не мог дорог и никогда не доверял им, куда бы они ни вели. Дороги, в свою очередь, платили ему тем же и каждый раз, когда ему приходила нужда отправляться в странствие, прикладывали все усилия к тому, чтобы это странствие не показалось ему слишком лёгким и скучным.

Однажды, когда аббат Бернард ходил проповедовать в Ойленталь, на обратном

пути за ним увязался молодой клирик из обители Святого Иеронима. Клирик этот шёл в Швабию, к графу Альтхаузену, жаловаться на притеснения со стороны некоего рыцаря, повадившегося со своей шайкой грабить их монастырь, вытаптывать поля и отбирать у монахов подаяние, собранное по окрестным селениям. Всё время, пока они шли через горы, он без устали сетовал на этого рыцаря, перечисляя творимые им бесчинства, на что аббат Бернард лишь сочувственно кивал головой и хмурился. Поощряемый его молчаливым участием, клирик всё более увлекался и с горечью и жаром говорил о том, что наглый этот притеснитель довёл их обитель до полного разорения и отчаяния. Улучив минутку, когда клирик поперхнулся своим гневом и закашлялся, аббат Бернард пощупал тонкую дорогую шерсть, из которой был сделан его плащ, затем перевёл взгляд на его узкие, сшитые по последней моде башмаки, и сказал:

— Вижу, дорогой мой брат, вижу, что и впрямь дела ваши плохи. Подумать только - этот злодей не оставил вам даже порядочного куска кожи, чтобы ты мог сшить себе в дорогу башмаки побольше.

Клирик опустил голову, покраснел до слёз и ничего не сказал в ответ. Пройдя некоторое время молча, он внезапно сел на придорожный камень, снял свою щегольскую обувь, кинул её в кусты и пошёл дальше босиком, как аббат Бернард. С этого момента он почти всё время молчал, лишь временами глубоко вздыхал и со свистом втягивал в себя сквозь зубы воздух. Молчал и аббат Бернард, которому теперь никто не мешал предаваться его обычным размышлениям. Так они и шли по каменистой, плотно утоптанной горной тропе, перебираясь через выступающие из земли корни, и комары сонно и бестолково толклись над их головами, а где-то рядом, в ущелье, шумела и бормотала река.

К полудню аббат Бернард и его спутник миновали горы и остановились передохнуть в придорожном трактире, поскольку впереди у них ещё был долгий путь. Клирик не стал обедать и сразу со стоном повалился на скамью, а аббат подсел к столу, за которым какие-то кнехты развлекались игрой в кости, и с немалым увлечением стал за ними наблюдать. Заметив его интерес, старший из игроков засмеялся, погремел игральным стаканчиком и сказал:

— Что, отче, никак, тоже хочешь с нами сыграть?

— Не откажусь, - тотчас ответил аббат Бернард и пододвинул свой стул поближе к играющим.

— Гляньте-ка, какой весёлый монах, - засмеялись и остальные – А деньги-то, отче, у тебя есть?

— Денег нет, - подумав, сказал аббат Бернард, - но вот мой нательный крест из чистого серебра, с вставками из белого золота и с четырьмя жемчужинами по краям. Если у вас, добрые люди, найдётся, что против него поставить, то я готов с вами играть.

— Не может быть, отче, чтобы ты так запросто решился взять и поставить на кон свой крест, - усомнился старший игрок. – Полно, знаю я эти ваши монашеские штучки. Сейчас ты потребуешь, чтобы я сыграл с тобой на свою душу и, если ненароком выиграешь, то заберёшь меня с собой в монастырь. Если у тебя это на уме, то знай, что на душу я с тобой играть не буду.

— На этот счёт можешь не тревожиться, - заверил его аббат Бернард. – Даже если сам епископ Швабский придёт меня упрашивать взять тебя в мой монастырь – и то я тебя не возьму. А вот не твоя ли это лошадь стоит привязанная возле дверей?

— Моя, - ответил игрок. – Чёртов трактирщик не нашёл для неё места в стойле.

— Поверь мне, если я её выиграю у тебя, то смогу хорошо о ней позаботиться, - сказал

аббат Бернард.

— Ну, что ж, - сказал на это игрок. – Согласен – моя лошадь против твоего креста. А вы все будьте свидетелями, что этот человек добровольно выставляет на кон своё добро, чтобы он потом не пошёл к судье и не пожаловался, будто бы я его подстерёг и ограбил на дороге.

— По рукам! – согласился аббат Бернард. – Кидай первым.

Кнехты зашумели и сгрудились вокруг с великим любопытством, желая узнать, чем же закончится этот поединок. Клирик, у которого от такого поворота дел мигом прошла вся сонливость, тоже сполз со своей лавки, подобрался к столу и в изумлении смотрел на то, что происходит. Один аббат Бернард был сосредоточен и строг, только в глазах у него горели желтоватые искры, как у лесного кота, приметившего на кусте коноплянку. Старший игрок трижды метнул кости и набрал семнадцать очков. Его товарищи встретили такой успех одобрительным гоготом и стуком кружек о столешницу, а сам он, усмехаясь, разгладил усы и протянул руку к кресту.

— Не спеши, сынок, теперь моя очередь кидать, - сказал ему аббат Бернард, перекрестил стаканчик, встряхнул его и быстро перевернул кверху донышком. Трижды он сделал так, и каждый раз кости выкидывали по шесть очков; в сумме же он, как вы понимаете, получил восемнадцать – то есть, на одно очко больше, чем у противника. Старший игрок весьма удивился и опечалился, но вынужден был в сердцах признать своё поражение. Всё же прочие притихли и поглядывали на отца Бернарда с почтением и опаской, ибо видели, каким чудесным образом тот оказался в выигрыше, а более всех дивился и таращил глаза его случайный спутник, не знавший, что и думать обо всём этом.

— Что ты застыл, как соляной столб? – прикрикнул на него аббат. – Живо забирай свою котомку и идём. И так мы задержались здесь дольше, чем следовало.

Когда они вышли во двор, аббат отвязал лошадь проигравшего кнехта и приказал клирику садиться на неё.

— Помилуйте, отче, я не сяду! – возразил тот. – Ведь это вы её выиграли, и она принадлежит вам.

— Только попробуй не сесть, - свирепо сказал ему аббат Бернард. – Не для того я брал такой грех на душу, чтобы ты тут ломался. Садись и не смей мне перечить. Всё равно пешком тебе не пройти и полмили.

Он сам подсадил в седло оробевшего клирика, взял лошадь под уздцы и повёл её за собой по пыльной дороге. Клирик сидел, растопырив ноги и стараясь не касаться стремян стёртыми и сбитыми в кровь ступнями. Помолчав немного, он набрался смелости и обратился к аббату:

— Отче, а мне ведь на мгновение показалось, что во время игры вы тайно вытащили из рукава другие кости и подменили их, когда переворачивали стакан. Теперь-то я понимаю, что это было всего лишь дьявольское наваждение. Подумать только, как велика сила врага рода человеческого, и на что он только не идёт ради того, чтобы смутить нас и посеять в наших душах сомнения!

— Правду ты говоришь, - ответил аббат, замедляя шаг и сумрачно взглядывая на него из-под капюшона.
– Враг рода человеческого силён, и всякий из нас нет-нет, да и оказывается в его власти.

— Но Бог ведь сильнее, не так ли, отче? – с надеждой сказал клирик.

— Опять ты прав, - содрогнувшись, ответил ему аббат. – Бог сильнее, и всякий из нас в свой час испытает на себе силу его десницы.

Некоторое время клирик без всякого удовольствия размышлял над последним высказыванием аббата, но потом как-то отвлёкся, развеселился и замурлыкал песенку, радуясь августовскому солнцу, запаху сена, а также тому, что у него больше не болят ноги. Выигранная клячонка всхрапывала, мотала головой и ступала так осторожно, как будто тоже шла босиком, а аббат Бернард шёл рядом с ней, низко склонив голову, и хмуро улыбался каким-то своим мыслям.