Детство Ромашки
Шрифт:
Она расспрашивала меня долго, ласково и обстоятельно. Когда я сказал, что умею читать и писать, а читать меня выучил дьячок Власий, она удивленно воскликнула:
—Вот как? — и, потеребив воротник халата, спросила: — А хотел бы ты увидеть Власия?
Меня и обрадовал и испугал этот вопрос. После того как Лазурька показал мне Власия на рисунке, чувство острой жалости к этому человеку не оставляло меня. Что отразилось на моем лице, не знаю, только Надежда Александровна взяла меня за руку и тихо сказала:
—Пойдем...
Мы остановились в конце коридора, у двери, обитой полосатым тиком. Надежда Александровна чуть-чуть приоткрыла ее и громко спросила:
—Власий Игнатьич, к вам можно? Из комнаты
—Як вам с гостем,— весело сказала она и широко распахнула дверь.
В плетеном кресле, укутанный толстым одеялом из разноцветных клинышков, полулежал Власий. Когда-то худое лицо с тонким хрящеватым носом и широко расставленными глазами стало огромным и покрылось синими и красными прожилками, борода разрослась и клочьями торчала в разные стороны. Он был страшен, но я узнал его.
Власий тоже узнал меня, заворочался.
—Ну вот,— как-то легко произнесла Надежда Александровна.—Вы беседуйте, а я кое-чем займусь —И она вышла.
Власий взял мою руку, положил на подлокотник кресла, погл адил:
—Откуда ты, Роман? Как ты пришел сюда?
Когда я рассказал ему о себе почти все, он провел дрожащими пальцами по моей щеке.
—Благо, истинное благо,— и, медленно откидывая голову на спинку кресла, тяжко произнес: — А я, Ромашек, умираю. Отрешенный от всего мира людского умираю. Сам архиерей отрешал. Пьяница я. В этом и перед совестью своей не отрекаюсь. В этом виноват и порицания людского достоин. А отрешили меня, анафеме предали за что? Не за пьянство. Отпевал я непокаянные души самоубийц. 1Дерковь со всеми малыми и большими иереями кричит: «Нельзя!» А я кричал: «Можно! Раз, вы говорите, бог пустил человека на свет земной, то на небеса должен взять и нераскаянного, ибо он человек есть». Ну, и отлучили, в грязь втоптали! Добрая и поклонения достойная Надежда Александровна не устрашилась меня, проклятого. Обмыла, накормила.— Власий поник головой.— Умру я скоро, Ромашка...
Я не слышал, когда вошла Надежда Александровна.
—Хватит,— сказала она шепотом.— Пойдем.
А когда мы вышли в коридор, заглянула мне в лицо и спросила:
—Тебе его очень жаль?
Я не мог ответить: душили слезы.
Надежда Александровна приложила к моим глазам мягкий носовой платочек, улыбнулась:
—Не надо, голубчик. Мне тоже жалко Власия Игнатьича. Вот посмотри-ка лучше, что я тебе отыскала.— И она протянула мне книжку.
В глаза ударила цветистая обложка. Среди темных елей и белоствольных берез стояла тройка рыжих долгогривых коней, впряженных в странную повозку с круглой крышей и оконцем. Ее окружали рослые бородатые мужики с дубинами и рогатинами. У повозки стоял высокий черноусый человек в голубом тулупе, а из оконца на него смотрела испуганная женщина. По верху обложки вразбег было написано: «А. С. Пушкин», а внизу — крупно и броско: «ДУБРОВСКИ И».
Я оторопел и не знал, что сказать. Впервые пришлось мне держать в руках книгу такой красоты, легкости и аккуратности.
—Вот так,— ласково говорила Надежда Александровна.—
Прочитаешь — приходи, я еще дам. У меня много книг. А Павлу Макарычу передай поклон и скажи, что я тетушке напишу так: «Ложку получила и сегодня же буду ею стер-ляжью уху есть».— Она рассмеялась и позвала Олю.
Та появилась в дверях с полотенцем через плечо и с тарелкой в руках.
Чего вам? — недовольно спросила она.
Видишь этого мальчика? — спросила Надежда Александровна.
Видала и вижу! — Оля так тряхнула головой, что коса у нее перелетела через плечо, скользнула бантом по тарелке.
Не дерзи, пожалуйста! — повысила голос Надежда Александровна.— Запомни: зовут его Роман. Когда бы он ни пришел, можешь сразу открывать ему дверь. Спроси, где он живет. Возможно, и тебе к нему нужно будет сходить.
Оля посмотрела на
меня и, отворачиваясь, сказала:—Чего же молчишь? Говори, где живешь.
Я почему-то засмущался и едва сообразил, как ответить.
—В княжеском флигеле? — Оля перекосила брови.— Знаю. .С завязанными глазами найду.— Она круто повернулась, откинула ногой портьеру на двери и скрылась за ней.
14
На ходу перелистываю книжку и думаю: «Почему Надежда Александровна такая молодая, красивая, ласковая, а седая? Зачем она в ссоре с Макарычем? И почему эта ссора глубокая?» Мне захотелось скорее дойти домой, похвастать книжкой бабане, дедушке, Максиму Петровичу, рассказать им о Надежде Александровне, об умирающем Власий.
День был серый, ветреный, по улице неслись желтые хвостатые облака пыли, но я почти не замечал этого.
Вот и наш дом. Я вбежал во двор, увидел на двери флигеля замок и очень огорчился. Знал: пройдет время и я уже не сумею рассказать всего, что так сильно волнует меня сейчас... Сел на скамейку под грушами, развернул книжку и скоро забыл, где я и что со мной. То, что складывалось из слов на небольших страницах книжки, оживало передо мной, двигалось, шумело. Я как живых увидел спокойного в гордости старика Дубровского, мстительного самодура и спесивца Троекурова, слышал их голоса, лай собачьих свор на охоте. А когда прочитал письмо Егоровны к молодому Дубровскому и рассказ о том, что он с малых лет лишился матери, а отца своего почти не видел,затосковал.
Я не заметил, как подошел Акимка, и не сразу узнал его.
В синей сатинетовой рубахе, перепоясанной серым витым шнуром, в черных штанах, в картузе с лаковым козырьком, Акимка казался высоким и стройным.
—Во!—Он повернулся ко мне боком и медленно провел руками по подолу рубахи.— Тятька купил. А обувка — видал, какая? — Он поддернул штанину, приподнял ногу в туфле из серого брезента с черным кожаным носком.— Рубль с полтиной стоят. Это для расхода. А вот глянь.— Он приподнял картуз над головой, пригладил аккуратно остриженную голову, подмигнул.— Видал? На базаре дядька в зеленой хатке стриг. За гривенник. Знаешь, какие у него ножницы бедовые? То-лечко пальцы в кольца сунет, они и пошли чикать. Звенят, аж-ник страшно... А это чего у тебя? — увидел он книжку на моих коленях. Пригнулся, шевельнул листы, глянул на меня живо, радостно.— А знаешь...— и вдруг махнул рукой, побежал.— Я сейчас!
Акимка нырнул под крыльцо, выскочил, показал мне ключ и, взбежав по ступенькам, захлопотал у замка.
—Давай в избу иди! — кричал он.— Наших нету. В. баню ушли. Давай скорее! Я что тебе покажу!..
Когда я вошел в горницу, Акимка семенящим шагом, с великой осторожностью, словно поднос с посудой, нес к столу что-то плоское, обернутое в розовую бумагу. Положил сверток на стол, аккуратно развернул бумагу и, потерев ладонью о ладонь, поднял из нее книжку.
—Моя вон какая. На, разглядывай.
На серой обложке глазастыми буквами значилось: «БУКВАРЬ», а ниже надписи лежало вспаханное поле. По нему с лукошком на животе шагал бородатый мужик. Одной рукой он придерживал лукошко, другую далеко откинул в сторону. С полуоткрытой ладони на землю косо, как дождь на ветру, летели зерна.
Акимка кивнул на мужика, усмехнулся:
—Карпуха Менякин сеет, а лукошко, должно, у Бараби-ных занял. Больше не у кого. Яшка Курденков спьяну в своем дно высадил и теперь им трубу нагораживает.— Ткнул пальцем в букварь, весело подмигнул: — По этой книжке тятька меня грамоте научит. Тятька, ой, и ушлый! Грозился и мамку грамоте научить. А мамка-то, знаешь, ничего. За ночь отлежалась, смеется и добрая стала, не ругается. Прямо чудно!..