Детство Ромашки
Шрифт:
Он перехватил бадик \ вырвал его у Арефы, глухо сказал:
А ну, марш со двора!
Я в полицию, в полицию! — визжала Арефа, устремляясь к воротам.
Запирая калитку, я радовался, что Арефа не получила клубков. Когда вернулся в камору, бабаня ворчала на Максима Петровича:
И чего ты с ней связался? Бросил бы ей клубки-то в морду, и вся недолга.
Куда бы проще,— хмуро сказал Максим Петрович, но тут же рассмеялся.— С твоей добротой, Ивановна, лет через сто бы жить. Нет у тебя плохих людей, все или хорошие, или уроды, и выходит, по-твоему, и тех и других жалеть надо. А я вот не
Да ведь у плута, Петрович, концов искать — что у змеи ног.
А надо искать, надо! — воскликнул Максим Петрович.
Ой, да провались она, эта Арефа!..— махнула рукой бабаня.— Садитесь чай пить...
Мы еще не успели сесть за стол, как забрякала щеколда на калитке.
—Неужто опять она? — произнес Максим Петрович.
Я бросился на кухню, схватил кочергу и побежал во двор. Максим Петрович был уже возле калитки и, растерянно оглядываясь на меня, рвал задвижку. Пальцы у него соскальзывали с кольца. Я выбил задвижку кочергой.
За калиткой стоял щупленький старичок с окладистой сивой бородой. Щурясь из-под козырька фуражки с белым околышем, он передвигал на животе кожаную сумку и торопливым, щебечущим говорком сыпал:
Понимаете, все ноги оттоптал. Являюсь в номера к Акулине Евлампьевне, а она телеграмму не принимает. «Господин Горкин, говорит, изволили на Волгу выехать, покорнейше прошу доставить ее туда». Иду-с. Весь берег обошел, а их нет-с. Спасибо, надоумился, вспомнил, что господин Горкин приобрел княжеский флигель, и направился сюда. Если он в отсутствии, не примете ли за него телеграммку?
Примем, примем,— взволнованно говорил Максим Петрович.
Вот и великолепно-с! — Старичок порылся в сумке, вынул тетрадь, карандаш.— Распишитесь, будьте так любез-ны-с, и дозвольте узнать вашу фамилию... Очень приятно! — Старичок приложил руку к сердцу, когда Максим Петрович назвал себя.— Очень приятно, господин Поярков. Будем знакомы. Моя фамилия немного длинновата для памяти, но я рекомендуюсь по кличке: Дух. Пал Палыч Дух. Пока я еще дух добрый, но страшусь, страшусь, что война перекрестит меня в нечистого духа... Расписались? Очень хорошо. Изволь-те-с телеграммку. До свиданья!
Максим Петрович долго вчитывался в телеграмму, а потом сунул ее мне и бросился догонять старичка. Догнал, обнял, поцеловал...
«Выезжаем Саратова пароходе утром тридцатого Сержанин»,— прочитал я и, не помня себя от радости, побежал к бабане.
День хмурый, ветреный, по Волге гулко катятся гривастые волны. Пароход должен прийти в три часа. Уже шестой, а его нет и нет. Мы с Максимом Петровичем изождались, иззяблись на пронизывающем ветру. Несчетное число раз поднимались на пристанский балкон, напряженно смотрели в сторону Саратова, но хоть бы что-нибудь зачернело в мозглой серой дали!
Никогда Волга не была такой пустынной.
С балкона мы спустились вниз и бродим среди ожидающих прибытия парохода. На людях веселее и время течет незаметнее. Пьяный босяк в кумачовой рубахе, располосованной от ворота до подола, в шапчонке, из которой клочьями торчит пакля,, сидит у самой воды, держится руками за колени и, запрокинув лицо, качающимся, но чистым и мягким голосом
поет про Ваньку-ключника, злого разлучника. Внезапно оборвал песню, повернулся к людям, обступившим его, крикливо и зло спрашивает:Вы кто такие? Вы есть твари земные, и притом любопытные. Петь я больше не буду. Гоните по семишнику.
Бают, из артистов,— горестно замечает какая-то женщина.
Из них,— с усмешкой отвечает мужик, подтыкая под кушак брезентовые рукавицы.— Утром за косушку 1 представление давал. Куплеты про сердце красавицы пел. Ловко выходило, а потом кланялся во все стороны. Потешный! Добровольцем на войну просится. Вон ведь она, водочка, чего выделывает...
А у кассовой конторки на дорожных сундучках сидят две старушки. Обе маленькие, сухонькие, с прозрачными, восковыми личиками, говорят не умолкая, перебивая одна другую.
—И не верь, и не верь, подруженька. Сплетни что повитель. Уж так оплетут, так оплетут...
Но вторая тут же перебивает подружку:
– Надеждушка, истинная правда! И не пустой человек это говорил, а уж такой-то видный, такой-то паркетный...
Ужель насмерть убили? — удивлялась первая.
Как, сказывают, ударили по нему из пушки, враз ему смертушка. А он, вишь-ка, этот Ерца-Герца — принц, царских кровей. Австрийский царь, как спохватится, войска собрал, на сербиян кинулся и начал их саблями рубить. А они, подруженька милая, все как есть православные христиане. ^Тогда наш государь за сербиян встал, а за австрияков немецкий царь поднялся. И пошла она, война-то, и пошла...
—Врут,— отмахнулась собеседница.— Совсем не за это война пошла, а вон за что: царица наша из немок и начала она царя-батюшку в немецкую веру тянуть. А он разгневался и сказал: «Унистожу всю твою родню под корень»...
Слушать старушек было занятно, да Максим Петрович не мог долго стоять на одном месте. Постоит минуту и опять пойдет. За весь день он и слова не произнес, будто онемел. Когда мы уходили на Волгу, бабаня придержала меня за рукав, сказала:
—Ты, сынок, развлекай Петровича. Нет-нет да и заговори с ним.
В меру сил я старался занять его разговорами. Максим Петрович будто слушал меня, поддакивал, но чаще молча кивал. Скоро и я, охваченный волнением предстоящей встречи с дедушкой, Акимкой, дядей Сеней, замолчал.
Мы вновь поднялись на балкон.
Ветер переменил направление, и волны теперь с шипением и грохотом бьют прямо в просмоленный борт пристани. Волга по-прежнему сера и пустынна, но где-то за изгибом Затон-ской косы нет-нет да и закурчавится дым. Его мгновенно развеет ветер, а он вновь закосматится. Я знаю, что это идет пароход, только почему-то боюсь сказать Максиму Петровичу.
—Ба-а! Господин Поярков!—раздался позади нас бодрый басок.
Мы обернулись. К нам приближался тот жандармский ротмистр, что в день нашего приезда приходил в номера. Сейчас он был в новом синем мундире с двумя рядами ясных пуговиц. Оранжевые аксельбанты на его высокой груди лежали спокойно, будто прилипшие. С высокого околыша фуражки, словно третий глаз, рассматривала нас кокарда.
Какая приятная неожиданность! — играл голосом ротмистр.— Встречаете кого?
А вы провожаете или смотрите? — нахмурился Максим Петрович.