Чтение онлайн

– Считается, что от «винта» не бывает глюков, – продолжает он, – это неправда. Однажды утром, после трёх или четырёх бессонных суток, я посмотрел в окно и увидел на дереве, там, где обычно полно ворон, маленьких таких ментов, которые сидели на ветках по двое, по трое, и смотрели на меня. Вдруг один из них повернулся к соседу и громко так спросил: «Нар?», а тот, другой, в ответ также громко ответил: «Нар!». Я открыл окно. «Нар! Нар!» – хором закричали маленькие менты и замахали маленькими руками в черных перчатках. Я встал на табуретку, потом на подоконник и вышел из окна третьего этажа…

А вот дальше было самое интересное.

Не успел Че сделать в морозном воздухе и половины медленного неуклюжего

сальто, как из утренней дымки образовались четыре ангела, и без усилий подхватили за руки и за ноги его тощее тело. Затем появился пятый и аккуратно приподнял двумя руками запрокинутую голову.

Одеты ангелы были в серые свитера и черные джинсы, а за их спинами равномерно хлопали сделанные из наклеенной на проволочный каркас желтоватой кальки крылья. Че сразу узнал их. Все четверо (пятого он разглядеть не мог) были в разное время покинувшие этот мир его знакомые «наркомы». Тех, кто держал ноги, он знал хорошо. Слева порхал старый торчок по кличке «Хата», не проснувшийся год назад на собственной даче в Ивантеевке, а справа – «Миша-паровоз», молодой ещё парень, склеивший ласты совсем недавно из-за ошибки «аптекаря». Кличек двоих других, держащих руки, Че не помнил, но точно знал, что где-то, когда-то варил с ними, вот только где и когда…

Лица ангелов были невероятно пусты. Че вглядывался в глаза каждого, но не смог разглядеть там ничего живого, даже крохотной, малюсенькой, микроскопической искорки. И тогда он подумал, что раз ему чудятся ангелы, которые несут его на небеса, в какой-нибудь наркоманский рай, то он, Сергей Четвериков, должно быть, уже некоторое время как мёртв. И все эти вороны-менты, ангелы-наркоманы – всё это околосмертное переживание, которое, как уверяли на уроках анатомии, должно скрасить нам последний парад. От этой мысли по его телу пошла сильная судорога, Че непроизвольно брыкнул ногами, и его левый тапок, отделившись от ступни, подлетел на пару метров верх, а затем стремительно ушёл вниз.

Че огляделся по сторонам и понял, что их композиция на самом деле движется не вверх, а вниз, к земле. От неожиданной радости он рассмеялся, и смех его отразился многократным эхом от стен рядом стоящих домов.

Он выжил. Благополучно пережил всех наркоманов-одногодков, и даже тех, кто был младше. После падения из окна третьего этажа в огромный сугроб у него в голове опять что-то переключилось, и он нашёл в себе силы вылечиться, замести следы своего пребывания в «хи-хи», то есть наркологической больнице, и в результате стать таким, каким знаю его я – Че, великим и ужасным.

– Знаешь, мне периодически кажется, что они где-то рядом. Иногда я даже их слышу. – Че разминает пальцами очередную сигарету, и табак коричневыми глистами вываливается на стол. – Только не говорите никому, ладно?

Для приличия я киваю, но это не означает моё согласие держать язык за зубами – слишком уж история странная. Скорее мой кивок можно расценить как знак понимания тяжести ситуации. Дон Москито вообще никак не реагирует – как сидел с открытым от удивления ртом, так и сидит.

Дальше Че рассказывает о том, что завязать с наркотой не просто, а очень просто. Сложно жить без неё дальше. А ещё сложнее приучить себя к мысли, что больше никогда (а в глубину этого слова лучше вообще не вглядываться), никогда не испытаешь того, что испытывал до.

– Самым страшным временем для меня были вечера и выходные, – говорит он, приставив два пальца к горлу.

Неизвестно, как сложилась бы судьба нашего героя дальше, если бы в один прекрасный день случай не занёс его в один московский театр, а точнее, в театр Российской Армии. Как-то по дороге на съёмную квартиру (своего жилья у него тогда ещё не было), обходя распластавшейся на Суворовской площади жёлтый пятиконечник, он заметил объявление о приёме на работу.

– Театру были

нужны рабочие сцены: электрики, плотники, маляры, такелажники какие-то. Помню, я тогда подумал, что они все, наверное, работают и по вечерам тоже, поднялся по скользким ступенькам, дёрнул латунную ручку тяжеленной двери и оказался внутри.

Так Че стал рабочим сцены. Грузил, стругал, красил, прибивал гвоздями, натягивал, наматывал… А вскоре, должно быть потому, что был высоким и непьющим, его стали задействовать и в массовых сценах, особенно там, где нужны высокие и стройные персонажи – в таковых театр испытывал особенную нужду. И началась у него совсем другая жизнь. Существование в непосредственной близости от Мельпомены не только заняло его жуткие бесконечные вечера, но и дала возможность примерять на себя чужие, поначалу бессловесные и практически безликие, а потом и со словами, личины.

Это была ограниченная по времени другая жизнь, которую ни при каких других обстоятельствах ему (и никому другому, кстати) прожить ни за что не удастся. Бывал он и суворовским солдатом, и севастопольским матросом, и аргентинским шофёром, на чьи широкие плечи опиралась Эвита Перон, и бандитом из «Кортика», и много кем ещё. Играть ему было приятно. Не в том смысле, что легко – игра давалась ему сложно и порою страшно, – но до болезненности хорошо было, когда он обретал на сцене чужую сущность. Просто ему каким-то образом удавалось перед выходом на сцену убедить себя, что здесь перед ним не сцена театра Российской Армии со всей её жуткой машинерией, а ледяные швейцарские Альпы, бастионы непобеждённого Севастополя, революционные улицы Рио-де-Жанейро, московские подворотни времён гражданской, или ещё чего. И он в тот миг ощущал лютый холод, пороховую гарь, раскалённый асфальт, или что-то неуловимое, как запах чужого детства…

Даже спустя несколько лет, когда Че нашёл себе сначала приличную, а потом и по-настоящему хорошую в смысле оклада работу, он не поспешил расстаться с театром. Он остался на какую-то там часть ставки, актёром какой-то там категории, и вплоть до сего момента вечера и выходные по-прежнему проводил на Суворовской площади.

– И вот теперь, придурки, – говорит он сквозь слёзы, – объясните мне, как я без этого буду жить?

Татьянина комната, и всё, что в ней, покрыто одеялом чередующихся ярко-белых и тёмных полос. Полосато всё: стены, потолок, кровать, голая Татьяна, которая на ней лежит, мятые простыни вокруг, письменный стол, голый я, за ним сидящий, маленький лэптоп «Toshiba», отданный мне на сохранение сбежавшим в Израиль приятелем… даже трубка, торчащая у меня изо рта, и та полосатая.

– …настоящий писатель, – продолжает мысль Татьяна, делая ударение на слове «настоящий», – это жвачное животное, питающиеся окружающей его действительностью и производящее на свет литературные произведения, которые, в свою очередь, являются духовной пищей для читателей. Люди, употребившие эти произведения как духовную пищу, меняются духовно сами и меняют окружающую действительность. «Вуаля!» – круг замыкается. В этом и состоит основное писательское предназначение: изменять мир посредством читателей.

– Допустим, описанная тобой модель духовной пищевой цепочки имеет право на существование, – отвечаю я, оторвавшись от печатания, – но что, прости, из этого следует?

– А то, что писатель – это тот, кто двигает наш мир.

– Но в какую сторону?

Полосатая Татьяна потягивается, демонстрируя весь свой интим.

– А вот это, прости, от тебя не зависит, – томно произносит она, – ты ведь находишься далеко не на вершине пирамиды, а где-то посередине.

– Кто же тогда наверху? Я имею в виду, на самом верху?