Чтение онлайн

Дон Москито пододвигает ближе ко мне пепельницу, и замечаю на безымянном пальце его левой руки серебряный перстень с каким-то рыжим камнем.

– Анюта подарила, – сообщает он, проследив за моим взглядом, – это сердолик, любимый камень поэтов серебряного века.

Восхищённо киваю:

– Круто…

Довольный произведённым эффектом, Дон Москито немного засучивает рукав пиджака, показывая мне квадратную запонку на белоснежном манжете.

– Гарнитур.

– Реально круто, чувак.

Неожиданно и бесшумно со стороны окна появляется «половой» с классическим полотенцем наперевес:

– Чего изволите-с?

– Бутылку

красного, – бросает ему мой друг, – и два бокала.

«Половой», выполнив команду «кругом» с поклоном, отваливает, а ко мне, наконец, в полной мере возвращается способность говорить.

– Что с тобой, Коля? – вопрошаю я. – Что с тобой случилось?

Мой вопрос, кажется, его совершенно не удивляет. Вероятно, Дон Москито к подобному уже привык.

– Теперь я буду выглядеть так всегда, – отвечает он гордо, – надоело чучелом ходить.

– Кому надоело? – уточняю я.

Дон Москито смеётся дымом:

– Скажем так: мне тоже надоело ходить чучелом…

Неожиданно его взгляд фиксируется в одной точке, Дон Москито на мгновение замирает, затем запускает руку во внутренний карман пиджака, судорожно извлекает оттуда записную книжку, а из другого кармана карандаш. За время совершения указанных эволюций в моей голове успевает родиться и умереть три-четыре версии происходящего, пока, наконец, я не соображаю, что моему другу в голову свалилась рифма, и что он просто собирается срочно её увековечить.

– Ну, ты меня напугал… – только и могу выговорить я.

– Извини, – не сразу отзывается Дон Москито, поглощённый записью, – подожди секунду…

Терпеливо жду. В таких вопросах я весьма щепетилен – терпеть не могу, когда мне мешают писать, и не люблю мешать сам. Я не раз и не два наблюдал за тем, как кто-нибудь из друзей впадал вот в такой вот творческий раж, и более всего меня радовал диапазон выражений их лиц – от придурковатого с полуоткрытым ртом, до задумчивого с блуждающей на губах улыбкой.

«Интересно, а как выгляжу я сам, когда делаю вид, что творю? – думаю я. – Надо будет как-нибудь глянуть на себя в зеркало, что ли…»

В этот момент, снова перепугав меня до смерти, Дон Москито громко плашмя приземляет карандаш на стол и облегчённо выдыхает.

– Готово!

Взяв раскрытую записную книжку в левую руку, а воображаемый веер в правую, он начинает декларировать:

Человека потерять, сердце рифмой бинтовать,И страдать, страдать, страдать…Долго чучелом ходить, сердце голодом морить,И творить, творить, творить…Человека отыскать, сердцем до небес достать,И летать, летать, летать…Прыгнуть в омут и поплыть, самого себя забыть,И любить, любить, любить…

– Сильно, – говорю я. – Только вместо «страдать»

я бы поставил «бухать».

Дон Москито гогочет детским натуральным смехом.

– Сволочь ты, Лера! Но мне всё равно, главное, на сегодня я свободен!

– Что значит, свободен?

Вместо ответа Дон Москито показывает мне несколько исписанных его мелким «бесящим» почерком листов записной книжки.

– И чего? – не понимаю я.

– Как это, чего. Норму я на сегодня выполнил, теперь можно и отдохнуть.

– Какую, извини, норму?

Мой друг не без труда засовывает орудия поэтического труда обратно в карманы.

– Понимаешь ли, Валера, – говорит он, понизив голос, – я тут заделался Саддамом Хусейном от поэзии.

– Это как?

– Ну, у него «Нефть в обмен на продовольствие», а у меня – «Поэзия в обмен на секс».

Он придвигается ко мне ближе и шепчет:

– Понимаешь, у Анюты есть один пунктик… пока я не напишу чего-нибудь, она мне… ну ты понимаешь…

– Не даёт? – так же шёпотом спрашиваю я.

Дон Москито морщится.

– Зачем же так грубо! Ну да, не даёт…

Смеюсь – как же иногда странно бывают устроены отношения полов! Одни девушки отдаются за деньги, другие из жалости, а третьи, как я только что узнал, за стихи.

Приносят вино и два бокала. Бутылку, перед собой, словно икону, несёт «половой», а высокие, больше подходящие для шампанского, бокалы – какой-то молоденький пацанчик в косоворотке.

– Каберне, – сообщает «половой».

– О! Весьма кстати. – Дон Москито буквально выхватывает у него из рук обёрнутую в салфетку тёмную бутыль и не особенно аккуратно разливает по высоким бокалам бордовое вино.

– За что пьём? – спрашиваю я.

Прежде чем ответить, Дон Москито берётся двумя пальцами за «талию» своего бокала и поднимает его на уровень глаз.

– Прекрасен страшный мир при взгляде сквозь вино! – нараспев произносит он. – Да будет же вот так всегда! In vino veritas! Ура!

– Воистину, veritas! – подхватываю я, вставая. – Ура!

Позади нас раздаются негромкие хлопки – это ряженые экскурсоводы. Прежде чем приземлиться, раскланиваемся с ними.

– А как у тебя с Татьяной? – прищурив один глаз и выгнув дугой бровь над другим, спрашивает меня чуть захмелевший Дон Москито. – Только не врать!

Вообще, я не люблю обсуждать такие вопросы даже с близкими друзьями, но, как говорил один симпатичный до оторопи кинематографический людоед: «Qwi pro qwo», что на язык родных осин можно перевести как: «Откровенность за откровенность». Кроме того, терпкое лекарство от меланхолии уже начало делать своё чёрное дело. По этим двум причинам я почти с лёгкостью выдаю то, что портило мне настроение весь вчерашний день и сегодняшнее утро.

– Мы позавчера первый раз за время нашего знакомства поругались, – говорю я. – вернее, не поругались, а поссорились.

У друга на лице появляется озабоченность:

– Из-за чего?

– Не поверишь, из-за литературы. Мы собирались в гости к её друзьям, и она попросила меня купить подарки: бутылку вина на стол и книгу некого писателя Акунина, о котором я до этого момента ни разу не слышал.

Дон Москито поднимает к сводчатому потолку худые длинные руки, ещё раз демонстрируя мне «поэтические» запонки.