Чтение онлайн

– Ну, Второй пророк в своих записках… – Достий поймал себя на том, что манера речи у собеседника небывало заразная, и что поневоле начинает и он сам выставлять свои слова эдаким театральным гекзаметром, как будто белым стихом. И обстоятельство это ему невероятно мешает построить толково свой ответ. Однако его заминкой тут же воспользовался собеседник.

– Оставь Второго пророка и ответствуй, что думаешь ты сам – или как же надлежит мне уразуметь, сколь сведущ в сем вопросе ты, юнец безусый?

– Я думаю, – начал Достий и с ужасом осознал, что уже не помнит самой сути вопроса, полностью опутанный «мыслями», «бытиями» и прочим.

– Я тоже думаю, – вдруг вмешался Советник. – И думаю я о том, что ответ на поставленный

вопрос уже не первую сотню лет пытаются найти философы со всех концов ойкумены. На него не существует единого ответа, так как любое их определение легко оспорить или обнаружить в нем неучтенные детали.

Профессор философии скорбно поджал губы, словно бы говоря – ах так, здесь есть кто-то, кто воображает, будто лучше меня знает мой собственный предмет? Что же, не стану мешать…

Неловкая пауза совсем, было, затянулась, когда ее прервал стук. Достий обернулся на звук и увидел, что это выстукивает карандашом по столу следующий преподаватель, привлекая к себе, таким образом, внимание. Затем он указал карандашом на место перед собой, и Достий, неловко перетащив стул, переместился.

Теперь ему предстояло сдать риторику. Сложного в ней, собственно ничего не было, единственной препоной была врожденная застенчивость Достия, которая мешала бы ему вести дискуссию. К этой робости теперь добавилось стеснение совсем иного характера – молодого человека слегка смутил преподаватель. Сутана его была идеально черной, из нее выглядывала безупречно белая колоратка (надо сказать, этот предмет гардероба был в ходу только у столичных священников – как знак причастности к главному приходу всей империи), оттеняющий восковую кожу тщательного выбритого лица. Волосы на голове лежали строго один к другому, и даже осанка у этого уже немолодого человека была необыкновенно прямая.

– Правила построения речи.

Этот пункт учебника Достий знал наизусть, потому как едва встретив в учебнике или в тетради какой-либо пронумерованный список, он не только хватался за голову в отчаянии, но и принимался зубрить с удвоенным усердием.

– Какую часть от общего количества слов должны составлять тропы?

Достий открыл, было, рот, но тут же закрыл, дабы не сидеть с глупым видом. Ну или не с таким глупым. Он вдруг понял, что перед ним тот самый преподаватель, который еще отцу Теодору внушил истину о том, что тропов в речи нужно на треть, не больше и не меньше. Тщетно молодой человек искал подтверждение или опровержение этому правилу – нигде не было ни словечка об этом. Духовник же разводил руками и пояснял – преподаватель-де сам выдумал эту треть и, кажется, единственно для того, чтобы тиранить студентов. Достию такой подход к экзаменам, тропам и студентам не очень нравился, и потому он рискнул высказать свое мнение в довесок к теории риторика.

– Должна быть треть, но мне кажется, это зависит от обстоятельств, – тихо ответил Достий.

– Что?

– Это зависит от обстоятельств, в которых говорится речь.

– И какую же часть составляют тропы?

«Он будто специально меня не слышит» – затрепетал Достий.

– Треть, но можно иногда побольше, можно и поменьше…

– Так сколько?

– Но ежели писать речь для паствы, надо задумываться о том, чтобы она дошла до их душ! Пишут ведь и по наитию…

– По наитию?!

– Да, ведь разве когда пишется от сердца, разве можно думать о количестве и видах тропов, они сами приходят, и…

– Довольно.

– Но…

– Опрос окончен.

Достий обреченно, стараясь не встречаться взглядом с экзаменатором, перетащил свой стул дальше.

Следом его ждала история и преподаватель с сердитым и воинственным видом. Телом он был не так уж могуч, но его левый глаз скрывала черная повязка. Казалось бы, нужно было посочувствовать увечному человеку, но здоровый глаз смотрел столь пронзительно и цепко, что Достий

так и скукожился. Словно громадный утес нависал над ним теперь. Чувствовалась недюжинная сила и напористость в этом мужчине, даже удивительно было, как выбрал он мирную стезю церковника и учителя.

Большой неожиданностью не было и то, что речь тут же зашла про войны, битвы и полководцев. У Достия эта тема всегда была связана с Наполеоном и Георгиной, волей-неволей он вспоминал венценосную чету, как только встречал упоминание о каких-либо военных действиях в учебнике. Ко всему прочему – стоило лишь упомянуть о каком-то воинском столкновении прошлого в их присутствии, и оба охотно включались в обсуждение с такой живостью, будто сами там принимали участие. Также Достий ознакомился с хроникой, что писал де Критез и дополнял святой отец. В частности, там упоминался удивительный случай, произошедший к конце войны на северном фронте. Войска конгломерата были разбиты наголову и спешно отступали, однако полководцы Империи отдали приказ не преследовать их и не стрелять в спины бегущим. Молодому человеку казалось, что этот поступок благороден и проявляет снисходительность к побежденным. Ведь на какой бы стороне ни находился бы солдат, на родине он оставил семью и друзей, которые ждут его возвращения и будут скорбеть об утрате, если он погибнет.

Но рассуждения об этом случае на северном фронте не вызвали у историка положительно отклика.

– Зря! – отрезал он. – Добивать их нужно было… Сами полезли!

– Как можно! – тихо возмутился Достий. – Человеческая жизнь – священный дар…

– Что ты мямлишь там?..

От этого, можно сказать, провокационного вопроса Достий совсем потерял самообладание. Ноги под стул поджались уже до упора, голова втянулась в плечи дальше некуда. «Если я сейчас дам слабину… – лихорадочно думал он. – Если я уступлю сейчас…»

– К лицу ли это священнослужителю – добивать тех, кто совершил ошибку или же неправедное деяние? – тихо начал Достий. – К лицу ли бить лежачего, тем паче живого человека, одного из тех, кого сотворил Отец Небесный равными друг другу? Стойкость является основой нашей веры, стойкость, а не разрушения и грубая сила!

Пока он говорил, то незаметно для себя поднимался, и теперь стоял, опираясь ладонями о стол, нависая над тем утесом, которого прежде испугался. Боялся он и сейчас, очень боялся, но думать об этом было некогда.

Историк вдруг сложил руки на груди и насмешливо крякнул – как будто скрипнуло дубовое бревно.

– Смутить меня решил, а? – спросил он с нарочитым спокойствием. Улыбка его была скособочена, наверное, из-за повязки. Выглядело это настолько жутко, что Достий сел, едва ли оглянувшись на стул. Его вдруг начало мутить от страха.

– Глаз-то я, может, и не на поле боя оставил, – продолжал профессор тем временем. – Да только всю войну прожалел, что толку от меня – с гулькин нос. Из-за увечья – и из-за сана. А так – надвое бы рвал. Голыми руками.

Достий молчал, не зная, что ответить. Мучительный жар от затылка потек по позвоночнику, дыхания не хватало. Противостояние его провалилось, слова, с таким трудом произнесенные, канули в пустоту – экзаменатор насмехался, беззлобно, снисходительно, но – насмехался. Ох, зачем было спорить...

Сбоку тоненько прокашлялись и деликатно спросили:

– Может, перейдем к иконоведению?

Достий повернулся на голос. На иконоведении настаивал сухощавый невысокий старичок. Волосы его, наверное, в молодости вились задорными кольцами, теперь же лежали волнами на плечах, а лицо было покрыто морщинками, словно старая картина – трещинками. Иконовед улыбнулся застенчиво и вместе с тем лукаво. Достий вздрогнул от облегчения и благодарности за то, что таким образом его отвлекли от тягостного разговора. Этот преподаватель казался совершенно милым и дружелюбным, и Достий довольно поспешно переместился к нему.