Чтение онлайн

Достий эту науку более или менее понимал, но полюбить не мог. Задачки и сложные примеры немного его пугали, а еще чаще навевали легкую скуку. Глаза, просматривая учебник, то и дело соскальзывали на островки текста, напечатанного особо мелким шрифтом – то были статейки по истории математики или же просто какие-то занимательные факты из данной науки.

Преподаватель – немолодой уже, но подвижный и мосластый, – улыбнулся широко, показывая ряд крупных безупречно белых зубов.

– Почему синус называется синусом?

Достий чуть не всхлипнул от радости – как раз это и значилось в учебнике блошиным шрифтом, и ведь история ему запомнилась, потому как была весьма занимательна.

Математики

с далекого Индского полуострова называли рисунок функции «арха-джива», что вскоре сократилось до одного слова – «джива». Такое название переняли у них арабские мудрецы, и у них оно превратилось в “джайб” ,переводилось как «впадина» или «пазуха». Западные же математики перевели это слово с арабского на римский, чтобы им называть эту функцию. Так математические понятие имело название, более тяготеющее к анатомии.

Преподавателю такой ответ явно понравился и он приступил к дальнейшему опросу.

– А теперь задумай число, умножь его на два, прибавь четыре, умножь на четыре, отними шестнадцать и раздели на задуманное число!

– Получится восемь – робко ответствовал Достий. – Всегда получается восемь…

Математик развеселился совершенно.

– А хочешь, я научу тебя такому же фокусу с двузначными числами?

В зале поднялся сдержанный гул – кажется, этот учитель стремился обучить фокусам всех, не только студентов, но и преподавателей. Услышав признаки всеобщего недовольства, он отступился и направил Достия к следующему экзаменатору.

Следующим был преподаватель по церковному уставу, белый, румяный и с очень сердобольным взглядом.

– Ну, рассказывай, – кинул он с очень благодушным видом. – Про церковную иерархию…

Достий этот вопрос знал хорошо, и рассказал его довольно быстро. Экзаменатор все это время благосклонно кивал. Кивки сменились вопросительным взглядом, как только молодой человек покончил с иерархией. Достий, расценив этот взгляд как приглашение рассказать еще что-нибудь, решил упомянуть историю возникновения этой иерархии. Но стоило ему умолкнуть, как на него снова смотрели просительно, но при этом молча. Экзаменуемый почувствовал, что покрылся испариной от этого загадочного молчания и решил поведать про каждый уровень иерархии поподробнее. И таки добился того, что преподаватель устава заговорил. Речь шла как раз о том, что с повышением сана пост становится строже, например, появляется запрет на некоторые продукты питания.

– Ну если очень хочется, то можно, – проворковал преподаватель. Достию же показалось, что любой запрет устава этот учитель мог бы прокомментировать подобным образом.

Следом по очереди шла литургика, которую Достий любил беззаветно, оба ее раздела, гимнографию, где изучались церковные песнопения, и эортологию, посвященную празднествам и прочим обрядам. Ему достаточно было взять в руки учебник, чтобы настроиться на неспешный торжественный лад праздничного богослужения и красивых гармоничных песнопений.

Но сейчас он впал в небольшое замешательство, потому как преподаватель отнюдь не выглядел степенно и торжественно. Он был самым молодым из всей экзаменационной комиссии, и самым шустрым, если судить по его широкой улыбке и большим подвижным глазам. Одним словом, выглядел он так, будто спешил привнести в любую церковную церемонию бесплатных пряников и цветных свечей.

– Скоро сочельник. Что делать? – спросил он таким тоном, будто этот самый сочельник обрушится на них с минуты на минуту. Достий принялся перечислять, какая утварь нужна для предновогодней службы, что за гимны должны звучать. Экзаменатор помогал ему как мог, размахивал руками, почти что задевая соседей, кривлялся, в общем делал все, что было ему в данном случае по силам. В конце концов, сочельник был подготовлен, избежав бесплатных пряников

и цветных свечей, а Достий ощущал себя так, словно и правда бегал в одиночку по церковным предпраздничным делам.

Вслед за этим его ждало небольшое замешательство, потому как новый преподаватель сухим и спокойным голосом возвестил:

– Политэкономия.

Вот этой науки Достий боялся с примесью уважительного трепета. Он с удовольствием слушал, как Бальзак, весьма сведущий в этом предмете, разбирал его хитросплетения. Но совсем другим делом было рассказывать что-то самому.

По сути, эта дисциплина была самой юной в стенах семинарий, экзамен по ней (а не зачет) принимался здесь чуть ли ни впервые. Дело было в том, что раньше у священнослужителей был некий негласный запрет на обсуждение денежных тем и участие во всяких финансовых делах. Потому что люди духовного звания не должны касаться земного и суетного (или же потому, что такие порядки были славным прикрытием для мздоимства и воровства в стенах храмов – такова была версия Бальзака). Но времена менялись, и церковь стала постепенно самостоятельной хозяйственной единицей, где нужно было иметь дело с деньгами. Тем более на этом настаивал Синод.

Преподаватель, очень маленький сухонький старичок в очках с такими сильными линзами, что глаза его казались непомерно огромными, попросил рассказать об экономических теориях.

Достий обрадовался – покуда ему везло на темы. Но экзаменатор, видно, был поклонником экономических теорий. С Достием они обсудили все, которые только попадались в списке вопросов, а под конец даже придумали свою теорию, что могла бы обеспечить всеобщее равенство и процветание. Но, поразмыслив, сочли ее утопичной, огорчились и на том распрощались.

Достий был несколько ободрен таким ходом собеседования – пока никто на него не давил, не задавал неудобных или незнакомых вопросов. Но сейчас он отчего-то насторожился – перед ним был тот самый преподаватель, что явился на экзамен с окровавленным лицом. И принимать он собирался философию.

Что Советник, что духовник – оба поглядывали на эту науку с небольшим небрежением. Якобы потому, что она в себе не несла никакой практической пользы и не разрешала своими исследованиями каких бы то ни было животрепещущих проблем. Достий же испытывал к ней сдержанную симпатию. Он мог понять, почему мудрецам были столь интересны всякие нематериальные явления и абстрактные понятия, ему нравилось сравнивать взгляды и школы разных философов. Во всяком случае, он уделял значительное внимание персоналиям.

– Быть?! – с каким-то нефилософским надрывом спросил вдруг экзаменатор. – Или не быть?!

Молодой человек растерялся совершенно. Школы и направления повылетали из его головы – видимо, за ненадобностью.

– Быть, пожалуй, лучше, – осторожно предположил он.

– Вот как?

– Потому что если быть, то… Это лучше чем не быть. Если не быть, так и не поймешь даже что ты не… не есть, – пролепетал Достий.

– Вот как?!

Молодой человек смолк, не зная, как теперь реагировать, то ли продолжать рассуждения, то ли смиренно ждать следующего вопроса.

– А как понять, что есть ты, даже коли бытие твое не смеешь звать и бытием ты?

– Э… – Достию потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в сути вопроса.- О, я думаю, тут можно говорить: я мыслю – следовательно, я существую, то есть, я есть.

– Что мысль в себе несет, когда она – равно как и бытие само – быть может лишь плодом фантазии?

– Так и мысль сама… – все же запутался Достий. – Фантазия ведь тоже мысль…Нет?

– Ты меня о том вопрошаешь? – поднял брови экзаменатор, не то ехидно, не то оскорблено. – Что ж, я вижу, мысли для тебя предмет чересчур тяжелый. Обратимся к бытию. Что бытие есть?