Чтение онлайн

Ради приёма пана Сапеги бояре отложили местнический спор между Богданом Яковлевичем и земским казначеем Головиным. На первом разбирательстве земские так освирепели, что Бельскому пришлось спасаться в палатах нового царя. Значит, под крылышком Годуновых... Стрельцы по-прежнему стояли на стене, занимали ключевые позиции в городе. Воинская сила и воля слабоумного царя объединились против назначенных покойным государем опекунов-душеприказчиков.

Их отстранили даже от приёма посла Сапеги. Его встречали дворовый князь Трубецкой и Годунов. Пронырливые литовцы обнаружили и несогласия в Кремле, и неуверенность новых правителей. Жаль, что боярам не хватило решительности, предусмотрительности, силы, чтобы после отъезда посольства покончить с Бельским — выдать казначею «с головой», как принято при местнических спорах. Если бы Фёдор, а значит — Годунов утвердили приговор, Богдану Яковлевичу пришлось бы тащиться во двор Головина с повинной, а стрельцам его решать: выступить

против государя или разбегаться.

Вместо этого Мстиславский, Юрьев, Шереметев разъехались по своим дворам обедать. Жили они за пределами Кремля, в Зарядье. Бельский немедля приказал запереть ворота. С ближнего яма сообщили, что Шуйский прибыл, меняет лошадей. Счёт пошёл на часы.

Стрельцы исчезли с улиц, стянулись в Кремль. Торговые ряды закрылись. Посадские шатались без видимого дела, пошумливали и задевали воинских людей, но отнюдь не пили. По огородцам и переулочкам изредка пробегали деловые молодцы, а возле оружейных складов их скопилось как в Рядах. Шутили: 4Почём ныне пищали?» Стража пыталась снестись с Кремлем, просить подмоги. Посыльных то ли избили до полусмерти, толи упоили. Но главный торг шёл у Фроловских ворот Кремля.

Престарелый Иван Фёдорович Мстиславский, руководитель Боярской думы, привык к незаслуженным обидам, но от царя, а не от стрелецкого пятидесятника. Тот саблей загородил ему дорогу. От возмущения Иван Фёдорович терял слова, опасно багровел. Никита Романович не дешевился, молча и гордо ждал, когда у стражи проснётся не совесть, а соображение: они же за своё самоуправство завтра кровью умоются! На устранение дяди царя даже Годунов не решится. А живой Романов им не уступит! Войдёт в Кремль!

Толпа на площади бродила густым, свежим суслом. Годунов первым догадался, что творится неприличие: на глазах посадских унижаются первые люди государства. И без того у москвичей истратился душевный трепет перед властями. Но вооружённых боярских слуг было слишком много, не избежать боя со стрельцами. Ещё и вовсе незнаемые дети боярские пристали к ним — дознайся, кто чей слуга... Внезапно ворота распахнулись. Бояре, храня обиженно-грозное выражение, вступили под своды воротной башни. Им бы сперва телохранителей пустить, они из гордости не захотели. За последним — Василием Шуйским — успели войти десятка полтора детей боярских, затем стрельцы дружными бердышами отсекли толпу боярских слуг и опустили предвратную решётку-катаракту. Какими словами лаяли бояре стрелецких сотников внутри кремлёвских стен, было уже не разобрать из-за железных створок.

Сочувствующие посадские саданули по ним камнями. Стрельцы, аки соляные столпы, ждали приказа — стрелять, разгонять или терпеть. Их неподвижность раздражала сильнее, чем если бы отругивались или шпыняли пиками: она олицетворяла окостенелость власти. Хоть лоб разбей, останется по-ихнему.

Да не останется! Поодаль от Кремля, у оружейных складов брёвна уже измочалили двери в пороховую и пищальную палаты. Охрана благоразумно разбежалась. Казаки старались не сливаться с толпой, всегда держали в запасе пути отхода, но удержаться от соблазна не могли. Глаза горели на немецкие самопалы, московские тяжёлые пищали, английские седельные ручницы-пистолеты. Какие самоцветы сравнятся с сизобулатными ножами, персидскими саблями с игольчато сходящимися лезвиями и русскими — с елманями [101] , убойно отяжеляющими концы клинков? Филипка тоже любил оружие. Оно давало уверенность в шалом казачьем обществе, уравновешивало немоту. Люди обижают уродивых бездумно, мимоходом, а саднит долго, если не отплатишь. Саблей Филипка владел не хуже взрослого рубаки, но самопала не имел. Посадские расхватывали дармовщину без ума, казаки выбирали. Филипке высмотрели английскую пищаль по росту, с несложным колесцовым замком. В ограду оружейного двора завели телеги, грузили до высоких бортиков копьями, рогатинами, боевыми топорами, кулями с порохом и ядрами. За всем присматривали облечённые таинственными полномочиями люди, по одёжке — посадские, по говору и повадке — дворяне не из последних. Чьи служебники — Шуйского, Романова?

Игнатия подсадили на телегу, подшучивая — ишь, бес бунташный ему в седую бороду! Ядра придерживай, а то рассыпятся, аки яйца! Казаки предусмотрительно оставили коней на постоялом, бежали со всеми пёхом. Не доезжая Красной площади, в ложбинке между Василием Блаженным и Английским подворьем начали раздавать оружие. Нужные люди известили своих на площади, народ потёк за храм. Ругатели у Фроловских ворот отвлекли стрельцов. Те ждали — изрыгнут черносотенные злобу и расползутся по лавкам да дворам.

Вооружение посадских явилось неожиданностью и для бояр, особенно — для Шереметева и Мстиславского. Что думали про себя Шуйский и Юрьев, кого к кому подсылали, темна вода. Мстиславский и побои государя терпел, считая,

что, если ослабнет и самодержавная десница, разнесёт телегу по буграм. Он первым предложил мириться.

Но Богдан Бельский усмотрел в подавлении бунта возможность возвеличить и выставить воинскую силу, замазать стрельцов посадской кровью и припугнуть бояр. Кто укротит народную стихию, тот станет истинным правителем при Фёдоре. Годунов же был всегда слишком занят дворовыми делами, чтобы глубоко вникать в военные... Богдан Яковлевич отдал приказ: выйти на площадь, беспощадно разогнать, не останавливаясь перед кровопролитием!

Теперь и люди, собравшиеся на площадь и запертые в Кремле, окончательно осознали, что после подавления бунта установится правление Бельского с опорой на бердыш. Посадским надоело ползать на карачках, платить двойные и тройные подати, ждать казней и правежей. Только из-за границы казалось, будто опричнина давит одних бояр. Чёрных людей и казнено, и, главное, разорено было гораздо больше... Конных стрельцов, прогромыхавших по мостовому настилу, встретила неподвижная щетина копий, рогатин, сулиц. Лошади заартачились. Стрельцы и сами видели, что в людском потоке, захлестнувшем не только площадь, но берега Неглинной и Тверскую, их закрутит, а коням порежут жилы.

Можно ударить по живой плоти из кремлёвских пушек. Кровавые ошметья полетят. Но и посадские не зря грузили телеги порохом.

Трудно сказать, зачем тогда на Лобном месте стояла пушка. Для убедительности при выкликании приказов? Или чтобы ударить поверх голов в случае возмущения? Зачем ни стояла, была исправна. Пушкарь из посадских заложил порох, вкатил железное ядро, помощнички поворотили её рылом на Спасские ворота, святая святых Кремля, царский выезд.

Стрельцы теснили толпу конями, не решаясь убивать. На помощь вылезли из Кремля пешие, стали пихаться древками бердышей с железными пятками. Боярские слуги, не пропущенные в ворота, и посадские тоже сперва остерегались, но как передних потоптали, рассердились все. Первая кровь, как водится, невинная, хлестанула из конского горла. Потом железо — крючья, сабли, кривые лезвия бердышей — стали когтить людей. Стрельцы хотели загнать посадских в ров или на заболоченную Неглинную, покрытую раскисшим снегом. Но скоро их самих утеснили, не размахнуться. Среди слободских, как при всех беспорядках, хватало ночного ворья, душегубцев. Те стали доставать стрельцов запазушными кистенями. У них железных шапок не водилось, только хлопчатые, простёганные проволокой. А против воровского пёрышка-ножа в толпе и вовсе обороны нет.

Филипка метался в первые ряды, под самые копыта. Казаки не останавливали его: жизнь человеку даётся и отнимается Божьей волей, необъяснимой и неумолимой. Одной Владычице Небесной, покровительнице Сечи, ведомы её тайные извивы. Потому в Запорогах все церкви посвящены Покрову Богородицы, что всё-таки надеются на её заступничество, как на ворожбу. Женщины все ворожеи... И тут удачно получилось, что площадь осеняет Покровский храм, его пасхально изукрашенные маковки оберегут Филипку.

Не Богородица ли внушила земским боярам и Годунову объединиться, извергнув Богдана Бельского? Кто-то из совещавшихся даже предложил отдать его толпе. Не согласились: порвут в кровавые клочья, грех на всех и неприлично перед поляками. Но раньше, чем пушка на Лобном месте выплюнула ядро, раздался сигнал рожка. Стрельцы проворно втягивались в ворота — железозубая змея, чешуйчато мерцающая зелёным, красным, синим. Ещё не всё её тулово упряталось, когда на башне взвыла пронзительная сурна, помост перед воротами очистили, и на него ступили бояре Мстиславский, Юрьев, Шереметев.

Издалека казакам было плохо слышно, что они говорили. Ругательски поминали Богдашку Бельского. Ему более не править. Игнатий уверенно предсказывал, что сунут его не в тюрьму, а в дальнюю дыру воеводой. Когда в Москве утихнут беспорядки, начнётся сыск. Всё это уже было. Для настоящей смуты русские ещё не наголодались, не обозлились, им не хватает прошлых возмутителей. И — имени, чтобы сплотить обиженных. Вот подрастёт царевич Дмитрий...

— Эва — ждать! — не согласились казаки. — Разве Филипка дождётся, а казак долго не живёт.

— Не выберемся вовремя — попадём в сыск. Что нам поручено, мы вызнали, нехай теперь атаман с есаулами башки ломают.

С этим охотно согласились. По-тихому убрались с площади, расплатились на постоялом дворе и выехали из столицы за полчаса до закрытия ворот. Дорогомиловскую слободу по Смоленской дороге миновали в густо-синих сумерках, по-весеннему влажных, исполненных каких-то грешных ожиданий. Тянуло к родным куреням. Один Филипка задумчиво хмурился. В Москве остались люди, с которыми ему необходимо посчитаться, но если старшие казаки послушались Игнатия, Филипке оставалось подчиниться. Да и как объяснит безъязыкий, какую незаживающую рану-язву оставил в его детской душеньке тот опричный погром, разом переломивший жизнь и сделавший сына боярского калекой, вором, вечным странником. Один Игнатий понимал его. Он указал на дальний огонёк на противоположном, высоком берегу Москвы-реки, где под Воробьёвыми горами расходились дороги Смоленская и Киевская: