Чтение онлайн

Письмо к Папе сочинялось тяжко даже с помощью Тедальди, владевшего латынью гораздо лучше русского. Многое отвлекало, уводило в философские, посторонние разговоры. Упоминалось ли о католическом храме для венецианских купцов, одной из просьб Папы, Тедальди торопился поделиться мыслью о пользе конкуренции: торговца взбадривает соперничество, обилие товаров удешевляет их... Царевич снова вспомнил Строгановых и возразил: русские промышленники не терпят конкуренции, стараются скорее заручиться заступничеством приказных или государя, даже в опричнину записаться, чем разнообразить или удешевить товар. Строгановым пришлось бы нелегко на Урале, если бы туда же кинулись новгородские торговцы и промышленники. Опричнина и новгородский погром избавили их от многих соперников. Теперь они безраздельно владеют северо-востоком, заглядывают в Сибирь. Не потому ли русские посадские никак не могут объединиться в борьбе за свои права, что тем, кто вылез хоть на полголовы из дерьма,

старый порядок выгоден?

Так говорил Тедальди, но, чтобы сломить сие заскорузлое сопротивление, нужны законы наподобие английских — о невмешательстве приказных в торговые дела, о свободе и правах. Царевич проговаривался, мечтательно улыбаясь: «Надобно их торговые уставы собрать да учредить вместо казанского Промышленный приказ. Когда я… Он спохватывался и умолкал. Догадливый Тедальди погружался в латинский черновик послания в поисках убедительных, изящных оборотов.

Его прекраснодушная забывчивость сыграла двусмысленную шутку с Поссевином. Как с первого приезда Тедальди запало, что у царя жену зовут Анастасией, так он и внушил Антонию или его секретарю. Тот глубоко не лез, путал русские имена, в сопроводительной бумаге записал, что папские дары присланы государыне Анастасии. Хорошо, высказано было не в лицо царю, а через посольских дьяков, те вовремя поправили... Впрочем, Поссевин умел выкручиваться из любых неловкостей, редко смущался, а если терял достоинство, то исключительно во гневе. Тогда хватал за шиворот пристава или дьяка, не поименовавшего Папу сопрестольником Христа. Эта взрывчатая приверженность делу в сочетании с логическим и наблюдательным умом и привлекала царевича Ивана. Он беседовал с Антонием реже, чем с Тедальди, но слушал прилежнее.

Иезуит испытывал на нём аргументы, которые Иван Васильевич покуда не желал выслушивать. Пусть Поссевин сперва докажет силу папского слова, укротит волчий голод короля Стефана, потребовавшего в придачу ко всей Ливонии безумной контрибуции в четыреста тысяч венгерских золотых... Царевич, более склонный к компромиссам, с видимым сочувствием отнёсся к такому проекту Поссевина: для вхождения в семью западных народов русским необязательно принимать католичество; в отличие от Лютеровой или англиканской ересей, католичество и православие суть ветви истинной, древней церкви. Они расходятся в обрядах и некоторых положениях, зато едины в главном, в мистической основе веры — учении о благодати, силе молитв, чуде пресуществления даров. «Мы бы ходили в греческую церковь, а славяне греческой веры ходили бы в наши, и так произойдёт естественное слияние вер. Раздел основан на недоразумении, на том, что не все греческие книги известны вашим священникам. В Ватикане есть подлинные книги Иоанна Златоуста [88] и иных святителей, мы готовы перевести их для ваших богословов... Нужна свобода вероисповедания, терпимость к чужим воззрениям. Костёл и греческая церковь могли бы стоять рядом, а поп и ксёндз свободно обсуждать вопросы веры...» В незакоснелой, податливой душе Ивана что-то заманчиво туманилось, замирало перед величием дела, коему он может положить начало, войти в историю подобно святому князю Владимиру, и если не разрушить стену между Россией и «Италией», то хоть ворота прорубить! Он неохотно возражал:

— Главой объединённой церкви станет Папа? А как же патриарх Константинопольский?

Толмач Замесский, один из первых русских иезуитов, переводил ответ Антония:

— Если вы, государи московские, будете в дружбе с Папой и цесарем, то не только в Киеве, но в Константинополе государями станете, а патриарха на Москве поставите. Папа и цесарь будут о том стараться.

Вот и княж Олегова тень проплыла за решетчатым окном, щит на цареградских вратах [89] .

Предчувствие деятельной и долгой жизни, исполненной великих, не отцовских замыслов, озарилось и долгожданной радостью: Елена понесла! Весть об осаде Пскова не угнетала Ивана, как отца, а боевито возбуждала, открывала новую возможность проявить себя. Если королевское войско задержится под городом до ноября, утратит боевой дух в холоде и голоде, начнёт расползаться, как истлевшая рубаха, отец дозволит ему, Ивану, всеми сбережёнными силами ударить и разбить... Если же Псков падёт, отец не переживёт позора.

Ноябрь казался Ивану месяцем перелома — войны, судьбы... Однажды ему приснилось, что наступил ноябрь и в небе взошла громадная пунцовая звезда. Странно, что, пробудившись, он испытал не ликование, а тоску. Ведь звезда пророчила ему славу в самом отдалённом будущем, добрую славу.

Отец слабел не только телом, но и умом, и волей, и желаниями. На песни Поссевина о Цареграде отвечал:

— Нам уже пятьдесят лет с годом, нам уже не для чего переменяться и на большое государство хотеть. Мы по смерти хотим хоть малое получить, а в здешнем мире и целой вселенной не хотим.

Сказано было с задумчивым дрожанием голоса, вроде не для иезуита, а для себя, для сына. И как всегда в редчайшую минуту искренности и слабости отца, Иван испытал мимолётный, такой же редкий приступ жалости к нему...

...А Поссевин присматривался и делал выводы. По большей части неутешительные. Никто не ведает ни дня, ни часа смерти, она могла настичь царя хоть завтра — оплывшее лицо, сизые мешки под глазами, жёлтые белки и перекособоченная спина свидетельствовали о глубоком нездоровье. Но одухотворённые или одержимые возвышенной корыстью деятели, даже надорванные излишествами, лет до шестидесяти дотягивают. Потом, без видимых причин, как с крутой горки, в гроб. «Есть мнение, — писал Антоний в Рим, — что государь проживёт недолго...»

В иезуитских коллегиях внимательно и откровенно исследовали проблемы смерти, власти, влияние правителей на возвышение и падение государств. Антоний внушал царевичу, что жизнь страны зависит не только от царя и его советников, но и от незначительного по численности сообщества сильных людей, объединённых, одержимых волей к власти. Такое животворное, скрепляющее ядро есть во всяком общественном движении или объединении — в немецкой Реформации, русской опричнине, иудаизме. Да-да, есть признаки, что и всемирное, рассеянное еврейство потому так сохраняет чистоту крови и единствование в делах, что сохранило в тысячелетних скитаниях тайные скрепы, организацию наподобие ордена. И рыцарские, и монашеские ордена стояли у истоков целых государств, как было в Ливонии. Могущественным сообществом-ядром является и орден иезуитов. Его руководители знают, как править миром, к чему его вести. Ведь люди слепы и движутся по историческим дорогам не разумом, даже не выгодой, а неосознанными, полуживотными желаниями. Отсюда — мирское нестроение, всеобщая вражда и беспокойство, забвение главной цели — оборонять и строить свою бессмертную душу, готовить для посмертной жизни... Недостижимый христианский идеал. В действительности иезуитам приходится решать множество временных задач, таких, как примирение христианских государей. Напрасно в Москве считают, что Папа — за короля. Разгром такого государства, как Россия, о чём мечтает Стефан Баторий, ослабит христианский мир. На его восточных рубежах возникнет смута, ослабленные народы подпадут под власть татар и турок, новые гунны подступят к воротам Империи. Так уже было, иезуиты помнят историю последних тысячелетий.

Спасти Россию от полного разгрома, от неизбежного хаоса, обычно возникающего на обломках деспотических империй, использовать её дикую, сонную силу в борьбе с Востоком — такой виделась Антонию его высокая миссия. Она наталкивалась на необоримое сопротивление царя. У наследника власти не было. Разве случай... Политик не рассчитывает на случай. Прощальные слова Ивана Васильевича не обманули Поссевина:

— Мы отпускаем тебя к Стефану-королю за важными делами наскоро, а как вернёшься, мы тебе дадим знать о вере.

С дороги полетело письмо в Рим:

«Есть надежда, что вся Ливония скоро отойдёт к Польше, и тогда не должно упускать случая к восстановлению здесь католической религии... В Подоле, Волыни, Литве и Самогитии [90] жители упорно держатся греческого исповедания, хотя имеют господ католиков... и по приверженности к своим единоверцам московитам публично молятся о даровании им победы над поляками».

На мирных переговорах Поссевин вышибет русских дьяков из кабинета с криком: «Пришли воровать, а не посольство править!» На диспуте о вере Иван Васильевич назовёт Папу волком... Иллюзий не оставалось ни у кого, кроме царевича Ивана.

Инокини Ивановского монастыря умели утешать. Истинно — сёстры милосердные. Да у Михайлы и не было разумных оснований для беспокойства. Пуля помяла железную шапку, череп остался цел, только тяжёлая, больно пульсирующая опухоль держалась около недели. Осталось в этом месте ощущение чего-то лишнего, но не опасного. Сестрица-травница прикладывала настои, пахнущие то июньским лугом, то затхлой землёй. Лекарь из немцев елозил по обритой голове холодными пальцами, резко нажимал, Михайло сжимал от боли зубы, немец сердился: