Чтение онлайн

Теперь уже во внешний ров валились мёртвые и раненые, облегчая бегство остальным. Ни Фаренсбах, ни Борнемисса не могли ни приостановить, ни упорядочить его. Узел венгерской обороны был разрублен таким стремительным ударом, что восхищенный свидетель не удержался от преувеличений: «Мужие с ними же и жены на достальную литву в Покровскую башню устремишася... овие же из ручниц стреляюще, инии же камением литву побивающе, овии же горящею водою поливающе...» Лить кипяток снизу вверх, при штурме башни, по меньшей мере неразумно. Но, видно, что-то безумное присутствовало в этом порыве, удесятеряющее человеческие возможности вопреки природным законам. Многодневно стиснутая смертной тоской, сомнением и тяжкими заботами, душа целого города внезапно распрямилась и ударила в Покровский угол. Кто устоял бы?..

«...паки очистити каменная псковская стена от скверных литовских ног. И тако литва от города в станы побежа. 3 города же выскочивше, хрестьяне далече

за ними, секуще их, гнашася. Многих же живыя похваташе, в город приведоша... С бесчисленным богатеством возвратишася: оружия литовского, изрядных нарочитых самопалов и ручниц разных, всякими образы, бесчисленного много в город внесоша».

Так изменилось у псковичей понятие богатства: литовское оружие и «образы» — системы самопалов — заняли место бархатных накидок, сапог, колетов, шапок, содранных с трупов. Видимо, собирались долго воевать.

«Приобретя расположение и доверенность государя Московского, внушайте как можно искуснее мысль принять католическую религию... С этой целью возьмите с собой изложение веры, составленное на Тридентском соборе [86] , в греческом переводе. Внушайте государю, какие великие следствия будет иметь союз христианских государств против турок... ему должны будут достаться многие страны турецкие. Вы должны узнать подробно о количестве и качестве военных сил московских, сколько пехоты, конницы, с какой стороны государь думает лучше напасть на турок... Но после всех этих разговоров, воспламенивши желания государя к славным подвигам, обратитесь снова к главному — духовному союзу».

Хотя никто из русских не мог прочесть инструкции Папы Римского Поссевину, намерения посланника-иезуита были так прозрачны, что государь поторопился выдать наказ посольским приставам-встречальщикам: «Ежели станет задирать и говорить о вере, отвечать: грамоте не учился...»

Отношение царевича Ивана к этим «задираниям» не совпадало с отцовским — впрочем, как и по всем иным вопросам. Переговоры вели бояре при редком, но въедливом участии царя и вялом — Афанасия Нагого, изверившегося в дипломатических усилиях и знавшего уже, куда идёт Баторий. Отца, считал Иван, снедала тщетная жажда деятельности, естественная для государя, чью землю топчет враг, а он отсиживается в заволжской глухомани. Так пренебрежительно Иван прежде не думал об отце.

Антоний Поссевино мало обещал, его ответно водили за нос. Позиции царя, бояр, посольских дьяков были негибки, непробиваемы уже по положению, возрасту и числу людей, их разделявших и защищавших. Сколько бы крови ни пролил государь, как ни убыточил духовных, ни унижал бояр, тяжеловесное ядро власть имущих не желало серьёзных перемен. Им было теплее за деревянными стенами православия, отгородившего Россию от западного сквозняка. Мерцание умершей византийской звезды было милее изысканного католицизма и особенно — мятежной Лютеровой ереси, его, католицизма, порождения. Европа для московитов оставалась туманной «Италией» (так собирательно называли и Францию, и Нидерланды, и Испанию), в которой постоянно нарождалось чуждое и опасное. Глубинное чутьё самосохранения подсказывало, что под прикрытием враждебных и нестойких вер там возникают новые отношения, усиливаются предприимчивые до наглости «торговые мужики», и, если дать им волю здесь, дворянству и даже монастырским старцам за ними не угнаться.

Сколько ни разливался Поссевин о выгодах объединения с просвещённым миром, его посулы никого не убеждали. Что он считал целебным для России, бояре полагали опасным или бесполезным. Надежда, что за этот сомнительный товар они заплатят хотя бы постройкой костёла в Москве, была заведомо несбыточной. Но совершенно бесполезной миссию его нельзя назвать: он заинтересовал, задел людей из окружения царевича Ивана, смотревших в будущее. Их не всегда отчётливые представления сводились к тому, что немцы — имя собирательное — в скудной, каменной тесноте своей научились работать гораздо лучше русских, используя новейшие «искусства». И чёрных людей своих, и мужиков заставили работать добросовестно, не бегая с места на место, а выжимать из клочка земли или куска железа всё, что можно. У нас пустой земли хватает, а смётки и трудолюбия нет. Соединив «искусства» и западное отношение к труду с российским изобилием, можно построить истинный, а не книжный

Третий Рим. Путь к нему, кроме союза с Западом, — «пресветлое самодержавство», хотя и не такое, как понимает его князь Курбский; милостивое правление, свобода в пределах, необходимых для развития торговли и ремёсел, обеспеченность в собственности, её же не отнимет и государь, взаимное доверие и мир с западными соседями. Нас не должны бояться, тогда «Италия» не Обатуре станет помогать, а нам, что ей гораздо выгодней.

Люди подобных взглядов не верили в их воплощение при нынешнем царе. Потому и тянулись ко двору наследника. Когда Иван Васильевич поручил сыну сочинить ответное письмо Папе, он вряд ли подозревал, с какими умыслами, отдалёнными мечтаниями отнесётся царевич к поручению. Иван усмотрел возможность если не сговора, то уговора на будущее с духовным главой «Италии». Послание наследника престола будет не набором увёртливо-обнадёживающих фраз, на что рассчитывал отец, а изложением замыслов, установок его, Ивана, будущего царствования. Он убедит враждебный и подозрительный католический мир, что государство русское готово к переменам, к открытому и мирному слиянию с европейским сообществом, а при его поддержке согласно ополчиться на исконного врага — султана. Но следовало так составить послание, чтобы на Западе, не без участия Поссевина, поняли его, а отец счёл дипломатической уловкой. Потому первым в искренность наследника должен был поверить Антоний Поссевин.

В Старице у царевича было довольно возможностей встречаться с ним без церемоний. Взаимная симпатия возникла со дня приезда иезуита. Уже на торжественной встрече пятеро строго, чуть не бедно одетых монахов явили многозначительный контраст не только бархатно-парчовой толпе дворян и дьяков, но и роскошным ризам священнослужителей. И хоть наслышан был Иван о тайных богатствах орденов, скромное поведение Поссевина, какая-то возвышенная отрешённость заставили задуматься: нет ли в католицизме как раз того, чего не хватает в московском православии людям образованным, взыскующим? Возможно, это было у исихастов школы Нила Сорского, но потеряно, затёрто иосифлянами, а в католичестве сохранено, усовершенствовано... Ивану было приятно, что острый, мрачно-напряжённый взгляд иезуита расслабился и потеплел, скользнув с отца на сына.

Проводником и переводчиком у Поссевина служил старый торговец и дипломат Тедальди. Не за деньги, а, так сказать, honoris causa [87] . Было ему уже за семьдесят, он дважды побывал в Московии «в пору Анастасии», был восхищен её и государя правлением, очарован самим царём. Иван Васильевич, если хотел, мог производить любое, даже приятное впечатление. Тедальди потому и дожил до здоровой старости, что вовремя сообразил: чем лучше мы думаем о людях, чем розовее наше зрение, тем полезней для здоровья... Не видя опричных безобразий, он находил известия о них преувеличенными, а государя по-прежнему считал грозным, но справедливым.

«Некие полагают, что государь немного жесток, — просвещал он папского посланника, а заодно и всю Европу. — Но люди говорят лишнее, будучи сами испорчены в мечтаниях, жестоки и сладострастны... Все эти Штадены и Краузе, сочинители памфлетов, приписывают государю поступки, о коих сами втайне мечтают, но не имеют власти совершить. Сколько своих пороков приписали они царю! Тут и насилие над жёнами боярскими, якобы выстроенными в ряд с завязанными над головами подолами, и утопление сотен евреев в Полоцке, и казни, одна изощрённее другой! Тедальди полагал, что человек скорее хорош, чем плох... Опричные же злоупотребления понятны, объяснимы, царь не в состоянии уследить за всеми, и не его вина, что ему досталось государство с неустоявшимися сословиями, не поделившими права, обязанности и собственность. Жестокий век! Генрих VIII Английский не в монастырь упрятал шестерых жён, а умертвил, и государство жило в бедности и страхе. Елизавета не изменила положения, ей это не под силу, просто она явилась к естественно утихомирившемуся, перебродившему обществу... Одним из доказательств цивилизованности Московии Тедальди считал обилие фряжских вин за государевым столом и то, что с установленными «кормами» посольский пристав доставил ему такого вина целый бочонок.

У этого добродушного жизнелюбца так молодо сияли угольные зрачки и щёки под редковатой, расчёсанной бородкой рдели, как у девицы. Что-то у них было общее с Максимом Строгановым, в своё время без сомнения записавшимся в опричнину: неторопливо-основательная торгашеская повадка и незлобивый взгляд на мир, который невозможно переделать, надо найти в нём своё гнездо и не завидовать чужому. Такими людьми Иван хотел бы окружить себя — в будущем, возможно недалёком... Он даже от себя гнал стыдные мысли. Но при его дворе люди с лицемерным беспокойством толковали о здоровье государя, и до Тедальди, и до Поссевино все эти разговоры доходили.