Чтение онлайн

Из-за тяжёлой брусяной двери донёсся знакомый сипловатый голос:

— Ну, с-сотона, уж нету тама ничого, что кусать-то? Пора тобя, еретика, на пареную репу сажать, изгрызёшь мамку. Отзынь!

Ответный ребячий вой стеснил сердце уже уверенно. Рука сама торкнулась в дверь — утешать, спасать. Та подалась мягко, шипы были обмазаны дёгтем. Запах его мешался с кислой вонью варева для скотины, с утра упревшего в печи... На Неупокоя, глаза в глаза, смотрела рябая Богородица.

Так он изобразил бы на месте псковского иконописца Богоматерь Крестьянскую. Есть скорбная суровость Одигитрии, вдумчивая печаль Умиления, а тут — природная бездумность, почти безмысленность, одно лишь бессловесное знание последней истины о земном, озаряющее широкий веснушчатый лик с расставленными карими очами под выгоревшими бровками. Всё, что в ней свято и животворно, заключено не в выражении, а в незримом перетекании соков по недрам мощного, искажённого новой беременностью

тела. Наружу не просвечивает ничего, кроме готовности к страданию, терпению и невысказываемой любви. Перед нею тщетны споры о красоте и уродстве. Как перед деревом или рекой... Если красота есть постижение частицы истины, то Бог в эту минуту сподобил Неупокоя коснуться её, истока вечного возобновления, и, глядя на Марфушу с внезапно затихшим малышом, он осознал, что грех зачатия ему простится. Только этот грех.

— Отец Арсений! — проговорила Марфуша, протягивая к нему ребёнка, на чьём лице он различал одни громадные глаза, более вдумчивые и осмысленные, чем у матери. — Благослови чадо...

Он закончил недосказанное:

— Моё.

И всё в нём жадно и тепло задрожало: моё, моё! Малыш былинкой приник к руке, начавшей крестное знамение, будто действительно учуял родное, обретённое. Марфуша ахнула смущённо и улыбчиво:

— Ос-споди, ведь к мужику-то моему... не льнёт! — Заговорила с простодушной обыденностью, как с близким человеком, а не иноком. — Подали мне его ко грудям впервой, он глянул, мне аж дурно стало — ну всё твоё! И очи, и подбородочек, и лобик эдакий большой, а не мужицкий. Да меняется помалу, израстает. Вот, подбородочек остался.

Она спохватилась, не гневается ли отец Арсений на неприличный разговор. Он осторожно прижимал малыша, тот грел его оледенелую грудь до самой глубины. Все ледяные наслоения последних лет, до смертного великолуцкого озноба, истаивали, истекали.

— В кой день родился-то?

— В ночь после Степана-ранопашца, батюшко. Заутро годок минет. К добру, торопился, значит, к ранней пахоте. Оратай добрый.

— Оратай?!

Ужели сын его, по крови Дуплев, станет пахарем? Сперва, как тот мальчонка в крапиве, отбегает лет до двенадцати бесштанный и босой, по осенней слякоти и мартовским лужам, сопливый, в цыпках, косопузый от грубой пищи; лет с шести будет трястись на бороне, потом водить за недоуздок изработавшуюся кобылу, когда отец (отец?!) станет распахивать лядину, свежий пожог. А там и сам возложит руки на держала сохи, ссутулит спину и не разогнёт до старости... И это вместо нянюшек и дядьки, учителя-дьячка и сына боярского из приживалов, знатока сабельного боя и конской науки. Не он, Неупокой, впервые вскинет сына в седло, а сам он под недобрый смех мальчишек в ночном будет карабкаться и падать, отшибать спину, голову. Сколько их вырастает горбатыми и кривобокими, ежели вырастают! Трое-четверо из десяти, как подсчитал отец Евфимий, достигают во здравии рабочего возраста. Сын его Дуплев попадёт в этот жестокий счёт, в скрипучий жёрнов крестьянского бытия. И он, Неупокой, бессилен.

— Присел бы, отец Арсений. Квасу... Ты мой малиновый любил.

Только этим да неуправляемым дрожанием губ напомнила и попрекнула. Приняла малыша, обернула посиневшие от холода ножки в нечистую тряпицу. Он снова потянулся к груди, будто оголодав после работы на руках отца, Марфуша выпростала её. Малыш затих.

— Как окрестили?

— Стёпушкой, как же ещё.

— С мужем поладили?

— Время нет свариться-то. Он из бобылей-захребетников, у него век ни дома своего, ни надела. Дорвался до земли, в избу только поснедать заходит да упасть поспать. Дай волю, ночевал бы в борозде.

— Такие и детей в землю загоняют.

— Свою кровиночку загнать не дам.

Промолвила так, что стало ясно, кто верховодит в этой избе.

Стёпушка задремал, улёгся без протеста в зыбку, подвешенную к потолку. Вид его спящего, очень серьёзного, с морщинкой под носишком, окатил Неупокоя ещё одной волной умиления. Марфуша заспешила: хозяин скоро явится, с утра не евши, и отец из лесу — старцы благословили вырубить десяток сосен на хозяйственное строение, надобно двор расширить, двух коровёнок присовокупить... Как запретили крестьянские переходы, стали старцы жалеть мужика, да и ему за монастырём надёжней, чем за помещиком.

— Стёпушке на зубок, — пробормотал Неупокой и положил на выскобленный стол звякнувшую кису. — Трать осмотрительно, вновь не скоро принесу. Ежели Бог даст.

— Батюшко, да и то лишнее! Али не вскормим Стёпушку? Не на час венчались, а на жись.

Однако глазки под белёсыми ресницами засветились, руки не отставили, а выронили ухват и сами потянулись к кисету. По весу определила, что таких денег в избе Мокрени не бывало. И перебрать, пересчитать охота, и припрятать — может, даже от мужа, на чёрный день. Мужики не ведают счёта деньгам, у женщин он в крови. Всё было неловко перед отцом Арсением. Он разрешил:

— Прибери. А что до Стёпушки... ещё подумаем, где вскармливать.

Она мгновенно поняла его. Рука разжалась.

— Нс

отдам.

Так угрозно рокочет отдалённый гром, когда самое время заткнуть волоковые окошки, затеплить свечу Илье-пророку. Неупокой сжал зубы. И в нём ответно полыхнуло, ещё немного — и горечь, и неловкость, и отвращение к себе, скопившееся за день, обрушились бы на Марфушу. Да ведь не жена она ему, осмелившаяся перечить, и он — не хозяин даже в этом убогом доме. Инок подобен мертвецу. Нелепо мёртвому учить живых.

Есть чародеи, заставляющие говорить умерших. Его чародей спал в зыбке, учил спокойному терпению. Арсений перекрестил его и молча вышел.

Что это значит — родился человек? Возникла или воплотилась его душа? Никто не помнит, что было до его рождения. Где основания для веры, будто душа — была? Как сказано в одном трактате, «соединяются естественные вещи» и зарождается сознание. Из ничего?

Если разъединить естественные вещи до Демокритовых «атомов» [77] , сиречь вещей неделимых, то в каждом из них мы не найдём следов сознания, как нет их ни в пылинке, ни в капле. Пётр Пустынник полагает, что плоть — служанка души. Что, ежели наоборот? Рассеется плоть, и душа рассеется. Ермолай-Еразм [78] сказал: «Душа расходительна!» Неупокой, бывший при той его беседе с государем, не вник, а государь затуманился, ибо глубокая догадка о распаде души по смерти — ужасна, безнадёжна. И в то же время даёт какое-то отчаянное утешение, беспечность.

Мир упрощается: вначале было не Слово, Логос, усилие творческой мысли, а множество «естественных вещей» и неделимых атомов. Они обладали сознанием не больше, чем осколок кремня — огнём. Но вот они соединились, ударились друг о друга особенным, не виданным дотоле образом, и высеклась искра разума. Не было — стало! Самородно, то есть следуя извечному порядку, установленному... кем? Богом? Но Бог — всего лишь обезличенный порядок во Вселенной, согласно которому камень падает вниз, а от соударения рождается огонь. Законы Божьи неукоснительны, но, следовательно, и не подчинены ничьей, в том числе Божьей, воле. Творец не отворачивается от своего творения, он просто слеп. Очи не нужны Ему, а наши молитвы — всего лишь шорох за стеной Его кельи.

Душа не может помнить бывшего до рождения, ибо её тогда не было.

Но может ли из ничего родиться нечто? Из сочетания вещей, в отдельности лишённых составных частей души, она сама не может возникнуть. Значит, в «вещах» заложены частицы или возможности сознания. Не вещи, а они, возможности, соединяются определённым образом. Это соединение видит, помнит, осознает, тоскует. Множество неделимых составляющих души стянулись в узел человеческого тела и только тогда родили искру. И так же, распавшись, распылится самородная душа, без надежды на вечную жизнь, то есть на продление сознания за пределы смерти. Познав такое, человек, в отличие от зверя, стал воистину смертным. Это — изгнание из Рая неведения. Что ж, он одновременно обрёл свободу от раскаяния: всякое самородное деяние не благо и не зло, просто — деяние. И несть греха ни в чём.

Как всякий жадно и обильно читающий, так что сегодняшние страницы заваливали вчерашние, вместе ложась на дно прихотливой памяти и всплывая неузнанными, как бы заново рождёнными, Неупокой уже не отделял своих догадок от чужих ересей и философских толков. Он невольно отцеживал лишь то, что вписывалось в его безбожную посылку. Зато составленная из камешков картина мироздания казалась ему необычайно свежей, незаимствованной, не угаданной ни Демокритом, ни Аристотелем, ни Фомой Аквинским [79] . Она логичнее и проще их построений, в которые им непременно хотелось вставить кусочки веры. Он, полагал Неупокой, обходится одним рассудком и опытом. Несколько дней ходил под сладостным впечатлением своего «откровения» — так язык долго хранит вкус мёда, съеденного натощак.