Демченко Оксана
Шрифт:
– Пошли к старому Маттио. Потом к его соседям, а дальше к тем, кто видел вечером Томаса. Так, наверное, - предложил Банвас.
Младшие пажи дружно закивали, с обычным для них восторгом внимая речам рослого махига: он старший, умный и во всяком деле лучший. Он учится в большом университете, пришел из дальнего северного поселения сам и его - приняли...
– Сначала мы сходим к старому гратио, - осторожно предложил Ичивари.
– К нелепому недоумку, который обольщает бледных речами о чаше света?
– презрительно скривился Банвас.
– Думаешь, он поджог библиотеку? Так он же во вторую войну руки лишился и растерял здоровье, ему по лестнице не вползти сюда, задохнется и скиснет на полпути! Опять же, зачем однорукому такое огниво?
–
– Я тоже его презирал, но Магур мне напомнил: Джанори ходил разговаривать к бледным на корабль вместе со стариком махигом и закрыл его, когда люди моря стали стрелять... Потому он и живет в столице и признан обладающим правой душой, родным лесу.
– Ну да, - буркнул Банвас, не желая принимать сказанное.
– Мой дед твердил, что бледный просто оказался за спиной у того махига и все приключилось само собой... И что люди моря не добили его специально, отправили к нам подсылом. Ты сам обозвал его в лицо бездушным. Помнишь - по весне?
Ичивари ощутил, как сказанное однажды в гневе - дед так и обещал - давит на плечи тяжестью неизбытой вины. Он весной много кому говорил грубые слова. Банваса высмеял - ничтожный род и жалкая возня с пажами-малышами. Полукровку, младшего из пажей, предлагал отцу изгнать из поселка и еще назвал его мать грязной, предавшей память погибшего мужа-махига. О том разговоре никто не знает... отец выслушал не перебивая, а затем наказал. И велел никогда более не затевать неумных речей. Глаза у вождя в тот вечер казались особенно темными и утомленными... а на следующий день он впервые с осени спросил у матери, не передавал ли вестей Магур. Надо полагать, заметил, как сильно изменился сын, как его душа корчится и сохнет, пожираемая силой знака огня. Теперь все в прошлом, душа расправилась и впитала полноту ночи в долине ив. И страшно стало вспоминать свои слова и дела - такие чужие, мерзкие, мертвые - принадлежащие настоящему пню горелому, не зря его так назвала Шеула.
Листки Ичивари убрал в сумку недрогнувшей рукой. Прошлое создает боль и строит стену отчуждения между ним и многими людьми. Значит, надо эту стену ломать. Не жалеть себя и не прятаться. У него хорошая память, он молод и он знает, что говорил и кому именно. И как сильно этим обижал. Лицо гратио Джанори, названного в полный голос бездушным и обернувшегося на хлесткий крик, тоже помнит. Потому что и тогда было - больно. Пожилой однорукий бледный был слаб и оскорблять его - значило ронять свою честь в грязь, а он ронял и еще топтался сверху...
'Тебе очень плохо, Ичи?' - спросил гратио, обернувшись, и на лице его появилось немыслимое для того момента выражение сочувствия.
– 'Сходи к деду, обязательно', - это Джанори добавил уже вслед сыну вождя, резко развернувшемуся и молча шагающему, а потом и бегущему прочь во весь дух...
Выбравшись на улицу, Ичивари припустился к дому гратио молча и почти так же быстро, как тогда - убегал от себя и от этого дома. Бранд-пажи вздыхали за спиной: двое слышали, как он обозвал бледного и им казалось - понимали, что теперь происходит. Трудно идти к неуважаемому никчемному человеку ради большого дела, вот как они полагали. И от их сочувствия Ичивари делалось еще горше.
Домик гратио, покосившийся и убогий, жался к боку холма у самой опушки леса. Огня в единственном оконце не видно: гратио редко разводит очаг, это всем известно. Хотя, пожалуй, мало кто из махигов интересовался тем, не мерз ли бледный зимой и кто помогал ему заготовить дрова. Джанори сидел на пороге своего дома, глядел в небо, огороженное частоколом черного леса. И, кажется, не интересовался приближением незваных гостей.
– Я устал носить вину, она тяжела, - громко начал Ичивари еще от ограды соседнего дома.
– Джанори, накажи меня и тем сними её, я тебя... Ох, как там положено у бледных? Я вас жестоко и незаслуженно обидел.
– Только что?
– гратио отвернулся от леса и улыбнулся, указав рукой на луг и тем пригласив
– Полагаю, именно так... Ты не передал мне ни единого слова привета от Магура. А ведь ты видел деда, и ты знаешь, как я уважаю его.
– Накажите дважды, - упрямо и почти зло предложил Ичивари, не думая садиться.
– За тот раз и за этот. Только дед никому ничего не передавал... он был очень занят. Он нашел то, что... как бы сказать-то? Что уже и не искал, вот так, пожалуй! Ушел утром без единого слова и не оглянувшись.
– Значит, ему есть, за кем приглядеть помимо тебя, - осторожно предположил гратио.
– Добрая весть. Садись, ты же знаешь, что я не накажу тебя. Вера в Дарующего учит нас прощать. Вера в зеленый мир требует того же, но иными словами. Если выполот сорняк из души брата твоего, дай место росту дерева и не уродуй лес костром мести...
– Этого я еще не слышал, - удивился Ичивари, ощущая легкость и радость, словно и правда - выполол сорняк из души.
– Так написано в книге взвешивания душ бледных?
Джанори рассмеялся, покачал головой и глянул на гостя с новым интересом. Ичивари в свою очередь с болью отметил: за зиму гратио здорово осунулся, ему трудно пришлось в поселке без Магура...
– Весной ты говорил много разного, твоя душа искала помощи и изливала свое отчаяние в крике, - сказал гратио.
– Но кое-что ты сказал стоящее, ты меня порадовал. Назвал меня на 'ты', намереваясь быть невежливым и все же... все же ошибкой выстраивая нужную тропу понимания. Не сходи с неё теперь. Ты знаешь, я сам придумал звать себя гратио, я почти не помню первой войны, в которой сгорели все наши книги, а с ними и неискаженная вера в Дарующего. Я толком и сам не ведаю, что теперь истина, а что ересь... Только я не сомневаюсь: людям надо верить, чтобы их души не погибли в пожаре злобы.
– Так твой Дарующий, - почти нехотя нарушил молчание Банвас, - он что, уже не бог людей моря? Ха... Ты хочешь нас запутать и протянуть время. Только - зачем?
– Мой бог и имя-то свое не всегда признает своим, - огорчился Джанори.
– Я неопытный гратио и вера моя слаба... Однако же ты прав, сегодня не о ней следует говорить. Чем я могу помочь, Ичи?
Ичивари уселся поудобнее и передал гратио листки с записями, прекрасно сознавая странность своих действий - вон как пажи глаза округлили, заодно онемев от изумления! Читал однорукий столь быстро, что глаза бранд-команды еще чуток увеличились в размерах. Разве можно понять написанное, тратя на это единый миг? Гратио вернул последний лист прежде, чем Банвас выдохнул свое изумление, смешанное с завистью даже, пожалуй - 'о-ох ты-ы'...
– Кому-то не нравятся махиги, знающие грамоту и помнящие прошлое, - насторожился Джанори.
– Знаешь, Ичи, я обычно не делаю опрометчивых и быстрых выводов. И все же... Мне видится очень дурное в этой истории. Некто стремился либо скрыть содержащееся в записях и опасное для себя, либо заполучить полезное и недоступное. Может статься, то и другое происходило сразу. Одно понятно: этот некто был вынужден торопиться и действовал вопреки своему исходному хитрому плану. Что-то его вынудило спешить, так еще точнее... Огниво брошено глупо и неуместно, вы сразу отметили это - не придумав ничего толкового, злодей оставил для махигов готовое имя того, кто должен оказаться виновным во всем. Скорее всего, перо, похожее на украшение из волос Ичивари, подбросили в дом Маттио после пожара, еще более спешно. Что еще? Огонь зажжен так, чтобы дать злодею время уйти далеко и даже, может быть, попасться на глаза кому-то, а то и в числе первых прибежать на пожар... Их - злодеев - было по крайней мере двое, вы и в этом правы. Один оставался внизу и бросил камень в окно, едва услышал шумно спешащих к библиотеке бранд-пажей. Планы оказались повторно нарушены, поджигатель покинул комнаты, как трус. Он просто швырнул огниво в сторону у двери, утратив всякую выдержку. Видимо то, что он сжигал и то, что уносил с собой, изобличало врагов нашего зеленого мира в тяжких и непростительных деяниях...