Демченко Оксана
Шрифт:
– Саквояж при вас?
– прошелестел оптио, кивнул и отвернулся, не тратя сил на приветствие.
– Полагаю, вы осознаете необходимость хранить тайну увиденного и услышанного в покоях ордена?
Сказал еще тише и не оборачиваясь. Еще бы! Условия выживания известны каждому и не требуют дополнительного пояснения. Оптио и не пояснял, и не напоминал - просто слегка пригрозил... Провожатый отстал. Темнота коридора сделалась окончательно неуютной и тесной. Наконец, спотыкаясь и шаря рукой по переборке, удалось добрести до нужной двери, которую отворил оптио. Шагнул в сторону, глядя в подбородок, пропустил вперед и щелкнул за спиной замком... Пришлось щуриться на пороге, топтаться и ждать, пока глаза привыкнут
А вот и их благость, второй прементор Тагорры, назначенный ментором новых земель то ли во исполнение благоволения ментора, то ли с тайной насмешкой: плыви, пробуй, выбивайся из сил и не путайся под ногами в славной Тагорре, где имеются служители с куда лучшей родословной... И вот он приплыл и сделался высшим влатителем. Увы, лишенным прозелитов, а равно и благоволения ордена.
Ментор нового берега брезгливо наблюдали дождь из своего кресла, потягивая крепленое вино и изредка выбирая с большого блюда вымоченный в уксусе чеснок. Нелепое сочетание вкусов - и дань страху перед заразой, пропитавшей корабль, кажется, насквозь. После уксуса неизбежны колики и отечность ног, - обреченно подумал вызванный, не поднимая глаз и рассматривая руки ментора. Кожа нормального оттенка, ногти не синюшные, перстни сидят плотно, но не вросли в отеки, самих отеков пока что и нет... почти нет.
И грустно, и смешно. Его, врача, зовут и его же сейчас будут пугать. Его бы охотно отдали оптио, как хулителя, достойного медленной и страшной смерти. Но когда вера сталкивается с недугом, тогда и видна истинная её прочность. Ментор не замечал улучшения состояния и после ста хоровых прочтений 'теус глори', зато хорошее кровопускание раз за разом поднимает его с ложа. Потому брезгливость и подозрительность до сих пор не переросли ни во что большее и по-настоящему опасное. К тому же врач, явившийся по первому зову, не выглядит опасным. Среднего роста, лишенный живого обаяния, блеклый, с водянисто-неопределенным цветом глаз и столь же мышино-невнятными прилизанными волосами. Чужак среди более смуглых тагоррийцев. Почти изгой...
– Неверное чадо явилось по нашему зову, - лениво отметил ментор.
– Как мило, клянусь таинством наполнения... Скромно изучаем ковер на полу и норовим вычислить причину вызова. Мол, он еще не так и плох, наш ментор, рановато его ножиком тыкать... Ты северный неублюдок, - тише и злее сказал ментор.
– Твоя мать вряд ли была крепка в вере, сам ты еще десять лет назад числился подданным короля сакров... Вспоминая это, всякий раз мы желаем уделить время наших оптио воспитанию в тебе истинного радения в вере. И обретению глубокого покаяния, чадо. Слал ли ты тайные сообщения в земли обетованные? Рёйм, речь идет об измене. Твоей измене короне Тагорры и...
– Увы, только заказ на поставку бумаги, о сэнна, - продолжая рассматривать толстый ковер, сообщил прибывший, не дослушав.
– Увы?
– удивился ментор.
– Да это бунт, клянусь чашей света! 'Увы!'
– Я намеревался отослать еще и прошение о поставке аптекарских порошков, - быстро добавил названный Рёймом.
– Однако их светлость сочли мои запросы излишними. Я желал получить настои на травах, грибные эликсиры, медовые порошки, сухие корни и соцветия. Но их светлость изволили гневаться и предложили мне лечить водою светлою из чаши дароносной...
– Их светлость истинный ревнитель веры, - сказал ментор неподражаемым тоном, соединяющим фальшивую похвалу и вполне настоящее раздражение.
– О, да, - скромно согласился Рёйм.
– Осмелюсь добавить: если до лета я не получу хотя бы настои, мне придется и вас лечить исключительно водою, сэнна. Светоносной.
– Не дерзи, - без прежнего нажима буркнул ментор, поправляя полы просторного багрового плаща.
–
– Мудрость их светлости безгранична.
– Ересью полны и слова, и измышления, - в тоне ментора скользнуло озлобление.
– Но, допустим, писем сакрам ты не отсылал... Допустим. И даже предположим, что тебе достанет ума молчать о нынешнем нашем деле. Чадо, - ментор потянулся к своему узорному жезлу в золотой отделке, ловко поддел им Рёйма под подбородок и вынудил глядеть в свои темные и не имеющие ни дна, ни выражения, глаза, спрятанные в морщинах складчатых век.
– Молчать - сие означает не записывать и не помнить даже. Пока руки целы и язык ворочается.
Жезл уперся под подбородок так плотно, что сбил дыхание. Звался этот атрибут власти 'опорой равновесия' и должен был служить всего лишь украшением. Но Рёйм твердо знал: внутри 'опоры' имеется клинок в полную ладонь длиной, выбрасываемый с изрядным усилием при нажатии на неприметный выступ... И если однажды врач разозлит ментора всерьез, если перешагнет незримую и доподлинно неведомую им обоим грань дозволенного, клинок с хрустом врежется в горло и выйдет возле затылка. Тогда оптио, не проявляя никаких чувств, расторопно подхватят тело и завернут в мешковину. Никто не осмелится даже заметить исчезновение Рёйма Кавэля, которого и доном-то звать не обязательно, наследного титула не было у отца, да и сам он подобной чести не заслужил... Врачей принято именовать донами, лишь когда они умеют молчать и лечат успешно.
– Полнотою чаши правой клянусь хранить тайну со всем доступным мне усердием, - тихо и сдавленно шепнул Рёйм, сполна осознав угрозу.
– И покрыть её забвением.
– Забвением, - веки невнятных, лишенных блеска глаз сошлись.
– Верю, чадо. На этот раз верю. И в рассудок твой, и в страх. Дело наше в сей день особенное, требующее полного усердия. Ересь великую вскрыли мои оптио. Ересь темную и ужасающую. Лишь глубина тьмы и объясняет в некоторой мере их излишнее... усердие.
Рёйм опустил голову и задышал по мере сил тихо и ровно, едва жезл отодвинулся от горла. Он прекрасно знал, что означает по-настоящему упомянутое 'усердие'. Оптио кого-то пытали и довели до полного истощения, не получив ответов. Прежде к нему ни разу не обращались по поводу дел ордена, тем более не допускали в пыточные каюты. И это было благом, ибо вступивший туда по доброй воле не всегда столь же беспрепятственно и покидает помещение живым, на своих ногах. Хотя при чем тут добрая воля? Ему приказали и возражений быть не может. Ментору не возражают, ему кланяются. Рёйм склонился с подобающей неспешностью.
– Любое содействие ордену есть великая честь, сэнна.
– Проводите, - велел ментор и снова повернулся к столику, шаря толстыми пальцами в чаше с уксусом.
Рёйм пошел к дальней двери следом за очередным неприметным оптио. При этом он ощущал себя погружающимся в болото, гибнущим и обреченным. С него взяли клятву, но разве их благость верит в молчание живых?
Дверь отворилась без скрипа, пропуская в обширную каюту, погруженную в полумрак без единой зажженной свечи. Два узких, как бойницы, оконца не могли дать должного света. В сумерках же вид пыточной производил вдвойне пугающее впечатление, воображение норовило дорисовать недоступное глазу, сокрытое и чудовищное. Каждый блик на инструментах непонятного назначения был угрозой. Каждый шорох казался движением умирающего... Кого пытали оптио? Здесь, на флагманском корабле эскадры, в своем самом тайном и страшном оплоте ордена по эту сторону океана.