Дело смерти
Шрифт:
Другая часть хочет лгать до последнего, надеясь, что, даже если правда всплывёт, мне удастся убедить их оставить меня здесь.
Я сдерживаю страх.
Утаиваю правду.
Прячу подальше.
И следую за женщиной.
ГЛАВА 3
Очаровательно.
Буйно.
Мрачно до мурашек.
Поселение Мадрона — так Эверли называет весь этот уединённый мир — словно сошёл со страниц сказки братьев Гримм. В первые минуты я была слишком оглушена новыми впечатлениями, чтобы разглядеть его истинное лицо — возможно, мешал пристальный взгляд Дэвида, ловящий каждую мою реакцию. Но теперь оно раскрывается передо мной во всей своей двойственной красоте.
Территория дышит ухоженной дикостью: идеальные
Эверли ведёт меня налево, мимо исполинского тотема, стоящего на страже у причала. Мы проходим мимо столовой, где обедают студенты и приезжие исследователи, мимо западного домика, который служит общежитием и столовой для персонала, и мимо множества отдельных хижин, в которых живут основные исследователи. Эверли показывает на свой домик с видом на залив, номер шесть. Можно было ожидать, что женщина, стоящая во главе миллиардного фонда, выберет что-то помпезнее. Но именно эта непритязательность заставляет меня проникнуться к ней симпатией.
— Заходи в любое время. — Её голос звучит тепло, когда мы отдаляемся от её жилища. — Серьёзно. Днём, в полночь, на рассвете, если захочешь поговорить или просто помолчать рядом, моя дверь всегда открыта. Ты не одна здесь.
Фраза звучит как дружеское «я не начальница, а подруга», но что-то в её голосе заставляет задуматься: а почему мне вдруг понадобится ночная исповедь?
Она останавливается и указывает на тропинку, где деревья редеют, и я вижу поляну, на котором стоят лодки и пустые трейлеры.
— Если пойдём дальше, тебя ждёт «промокашка».
— Промокашка?
Она смеётся.
— Точно, забыла, что это канадский термин. Означает, что твои ботинки промокнут. Последние дни лило как из ведра, так что поля сейчас — сплошные лужи. Но тебе и не нужно будет туда ходить, разве что в лабораторию разведения. Или на поле под солнечной электростанцией — поиграть в бочче с пивом в ясный день. Погода ещё наладится. Всё остальное — технические постройки, которые поддерживают жизнь здесь.
Возвращаясь к главному зданию, она с гордостью рассказывает о самодостаточности комплекса: солнечные батареи, система очистки воды, огромные теплицы, сад, курятник и даже амбар с козами и свиньями.
— Если услышишь ночью душераздирающие вопли, не пугайся, это козы. — Её глаза лукаво блестят, заметив мою настороженность. — Они громкие и упрямые, а не потому, что мы их режем.
Что ж, хорошо, что сообщила.
— Что в плавучей лаборатории? — спрашиваю я, останавливаясь у причала. Прилив отступил, и трап почти вертикален, а воздух насыщен солёным запахом океана.
— Там насосы, резервуары и столы для кратковременного содержания морских образцов, — объясняет она. — Некоторые исследователи изучают только морское биоразнообразие и прибрежные экосистемы. Планктонов, морских звёзд, водоросли. Влияние климата на бактерии и вирусы в воде.
Хруст ветки за спиной заставляет меня обернуться.
Из-под деревьев выходит высокий мужчина и, не глядя на нас, направляется к причалу. По его сосредоточенному взгляду не скажешь, заметил ли он нас вообще.
А жаль. Потому что он, пожалуй, самый загадочный мужчина, которого я видела. Широкоплечий, в чёрном пальто, с короткими тёмно-рыжими волосами — цвета кедровой коры на закате. Его лицо словно высечено из мрамора знаменитым скульптором: острые скулы, сильная челюсть, лёгкая щетина. Даже рассеянный взгляд его холодных серых глаз кажется пронзительным, когда он осматривает туманный залив и спускается по крутому трапу.
— Это профессор Кинкейд, — тихо, но отрывисто говорит Эверли. — Он будет вести занятия в учебном центре вместе с профессором Тилденом.
Я наблюдаю, как Кинкейд шагает по причалу — легко и целеустремлённо —
и поднимается на борт яхты, которую видела раньше.— Это его лодка?
Она кивает.
— Он живёт на ней.
— «Митрандир», — вспоминаю я название. Как можно его забыть? Видимо, он фанат Толкина. — Погодите, тот самый Кинкейд, который писал тексты для сайта? Дэвид называл его доктором. Я не знала, что он будет преподавать.
Эверли молчит, пока я слежу, как он исчезает в каюте.
— Да. И он же будет твоим психологом, — сухо замечает она.
Я моргаю.
— Моим… что?
Она хмурит графичные брови, изучая моё лицо.
— Кинкейд будет твоим психологом. Разве ты не читала об этом в программе? Каждую неделю сеанс психологической поддержки. Опыт показал, что это необходимо. Изоляция — и территориальная, и от соцсетей — даётся студентам тяжело, особенно со временем. Добавь капризную погоду, и получишь идеальный рецепт для… ментального истощения, если можно так сказать. Казалось бы, ерунда, но когда здесь что-то идёт не так, это происходит мгновенно, и тогда… — Она замолкает, выражение лица становится мрачным, прежде чем она расправляет плечи. — В общем, это для безопасности и благополучия всех. Тебе понравятся сеансы. Всем нравятся.
— То есть этот мужчина будет моим преподавателем и психологом?
— Да. Сперва он может показаться угрюмым, но ты к нему привыкнешь.
Я скорее встревожена. Да, он красив, но единственный раз, когда я добровольно пошла к психологу, был для диагностики СДВГ.
— А если я откажусь?
Уголок её губ приподнимается.
— Это обязательно, Сидни.
По её тону ясно: альтернатива — первый же самолёт домой.
Но мой первый импульс — всегда бунтовать. Я напрягаюсь, готовая протестовать. Принудительные сеансы с психологом? Нет, спасибо.
Эверли, кажется, чувствует это. Она поворачивается ко мне, слегка наклоняется, и я снова ловлю аромат жасмина, тону в зелени её глаз. Они точно такого же оттенка, как мох на деревьях.
— У нас есть поговорка, — тихо говорит она. — Не пытайся изменить поселение. Позволь поселению изменить тебя.
Запоминающаяся фраза.
Но всё же я невольно задумываюсь…
Изменить меня во что?
ГЛАВА 4
Когда мне было восемь лет, я решила, что стану безумным ученым. Не просто ученым — именно безумным. У бабушки была замечательная коллекция классических фильмов на кассетах, и я помню, как снова и снова смотрела и оригинальный «Франкенштейн» с Борисом Карлоффом, и пародийный «Молодой Франкенштейн» Мела Брукса, пока пленка не истончилась. Неважно, что один был ужастиком, а другой — комедией. Оба убедили меня, что стать доктором Франкенштейном — достойная цель. Я хотела создавать жизнь, восхищаться магией научного творчества, стирающей границы возможного. Хотела одержимо погружаться в исследования, забывая обо всем остальном. Хотела оставить след в этом мире — любой ценой, даже ценой собственного рассудка.
Бабушка поощряла эту одержимость — не безумие, конечно, но хотя бы научную часть. Мы жили более чем скромно: ее скудная пенсия и заработки отца-рыбака. В общем, были за гранью бедности. Папы почти никогда не было дома, так что воспитанием занималась бабушка. Она часто говорила, что в молодости мечтала стать ботаником, но родители настаивали, что ее предназначение — быть домохозяйкой. Так я стала девочкой, реализующей ее несбывшиеся мечты.
Она покупала мне дешевые научные наборы из магазина «все за доллар» — для сбора и изучения жуков или цветов. Иногда мастерила их сама, и я, сидя за потертым столом нашего трейлера, наблюдала, как ее узловатые, словно корни кедра, руки прилаживают лупу к плоскогубцам. «Так настоящие ученые делают полевые исследования», — говорила она. А потом я бежала в лес за трейлерным парком в Кресент-Сити и не возвращалась, пока небо не становилось цвета подбитого фрукта, а мои голые ноги не покрывались царапинами от стеблей ежевики и грязью.