Чтение онлайн

— Ладно, ладно. Не отказался бы размять ноги.

— Жди. Может, завтра.

Феор окликнул соляного короля, когда тот, чертыхаясь, уже вылезал из поруба.

— Спасибо, Кайни.

Толстяк не глядя махнул рукой в ответ.

Глухо захлопнулся люк, и Феор вновь остался наедине с крохотным дрожащим огоньком.

***

Тревоги Кайни раздули угли давно ушедших воспоминаний о том, как Феор впервые столкнулся с Белым Поветрием. То было почти тридцать лет назад.

Тогда он, младший сын дворцового вельможи, решил не идти по стезе

отца и, выпросив у него немного золота, по уши влез в торговлю. Наняв несколько фургонов, он курсировал между оазисами и великими городами южных просторов: покупал искусно выделанные ткани, драгоценные каменья, зеркала, специи и сбывал это там, где подобный товар был редкостью.

Феор набирался опыта, заводил новые знакомства. Его караваны, где вместо лошадей использовали верблюдов и ишаков, под палящим солнцем ползли по раскаленным пескам и бескрайним пустошам. Они страдали от пылевых бурь и терпели мучительную жажду, когда колодцы на проторенном пути иссыхали, однако каждый прогон приносил огромный барыш, и едва распродав груз, Феор вновь отправлялся в дорогу.

Он был молод и полон сил, а мир вокруг расцветал новой надеждой. Казалось, что невзгоды Ядовитой войны ушли в небытие, и наступал легендарный век Сайяторма, воспетый в Столпах Света и прочих священных писаниях, ибо с каждым годом все дальше простиралась золоченая длань короля Конхана, внука Аддара. Возделывались дикие поля, лес трещал под натиском железного топора, селянам становилось тесно в стенах, а потому на поймах рек одна за одной рождались деревеньки. Проходило несколько лет, и они превращались в крупные полисы.

Народ благоденствовал и воздавал хвалу богам, Теим и Ховеншор купались в роскоши, а рыцарские хоругви теснили чудовищ к безлюдному Плетеному взгорью и прогоняли их, едва те осмеливались показаться у окраин. Но от напасти, что тогда объявилась, не защитил бы ни один доспех.

Феор хорошо запомнил тот день. Его поезд подступал к каменному полукружью Горсаха, раскинувшемуся на двух холмах-близнецах, когда по ясному небу вдруг побежали тучи, и все оно налилось страшной чернотой. Потом Погибель дважды облетела степной простор от горизонта до горизонта и напустился промозглый ветер, разносивший странную беловатую пыль, похожую на мелкую соль. Люди его, оглушенные и потерянные, погнали животных к воротам, боясь, что наместник повелит запереться в ожидании волны порченых. Так и вышло — едва они оказались по ту сторону стен, как ворота с грохотом захлопнулись.

Перепугавшись, горсашане попрятались в глинобитные домишки и не показывали носа несколько дней, но это не помогло. Город продолжало засыпать этим горьковатым, омертвелым прахом, от одного взгляда на который местные хватались за молитвенные четки. Он забивался в дверные щели, залетал в дымовые отверстия, и не было от него спасения.

Феору пришлось выложить половину всей выручки обезумевшему от ужаса хозяину постоялого двора, дабы устроить своих людей и переждать бурю. Тем временем в городе уже появились заболевшие.

Сначала бедняге становилось душно, он кашлял, шея его отекала и синела, как после укуса гюрзы. Потом синева расползалась по всему телу, а вместе с ней набухали и прорывались язвы, заполненные зловонным гноем. Но человек не умирал, а впадал в забытье — он все еще дышал, но более не реагировал на голос, свет и прикосновение.

Жизнь в нем отныне поддерживалась не силою благодатного звездного огня, а чем-то иным, темным и нечистым.

Разум больного угасал, он переставал узнавать родных, забывал даже, как брать в руку ложку, и зачем вообще она нужна. Постепенно он обращался в животное. В порченого.

На второй день ветер наконец утих, и прах прибило долгожданным дождем, но избавления это не принесло. Городские ворота вновь распахнулись для лекарей, колдунов, целителей и врачевателей всех мастей — страждущие готовы были расстаться с последними монетами, только бы получить долгожданное лекарство. Но ни настои, ни травы, ни пиявки, ни кровопускания, ни заговоры, ни заклинания, ни ворожба — ничего не помогало. Даже молитвы к грозным божествам не приносили горнякам облегчения.

Недуг оказался заразным — один страдалец мог передать частичку скверны еще троим. Не прошло и недели, как поветрие явилось почти в каждый дом.

Вспомнили про отгремевший в небе глас Скитальца и безошибочно определили, что хворь наслал именно он, Белый Владыка, спустившийся со звезд. С его мерзостными слугами южане боролись уже не одну сотню лет с переменным успехом, но теперь жертвой проклятья впервые стал человек из плоти и крови.

Феор решил не дожидаться местного праздника Хапеш и большой ежегодной ярмарки. Он оставил сгоравший в пламени болезни Горсах и направился в родной Ховеншор, но уже в дороге стало ясно, что и там дела обстоят не лучше, ибо скоро навстречу повалила толпа голодранцев.

Город погибал. Как на безумца смотрели на стремящегося попасть внутрь Феора те, кто желал поскорее вырваться из разраставшегося в беднейших кварталах гнезда мрака.

Новоявленные порченые кидались на людей. Стража по большей части сбежала, и улицы залила кровь. Ховеншор охватила страшная паника. Столица могущественнейшего королевства Нидьёра, окруженная рвом и неприступной стеной высотою в сотню локтей, оказалась не готова дать отпор незримой угрозе. Куда-то разом подевались те пять тысяч доблестных рыцарей в сияющих доспехах, что раньше представлялись неприступной твердыней, способной сдержать любого врага.

Родной дом он нашел разграбленным. От болезней не спасал ни высокий титул, ни толстый кошель, а потому высшие вельможи бросили монарший двор, едва разнеслась весть о том, что король Конхан и его супруга Гисмера тоже поддались власти поветрия.

Два дня Феор потратил на поиски, дабы убедиться, что семья его действительно ушла. Голова каравана призывал уйти, пока не поздно, и он решился — вклинился в безостановочный поток, что вырывался из Ховеншора подобно последнему дыханию умирающего.

Простой люд уходил без всякого порядка: одни на восток по наезженному тракту в Теим, другие на север, куда, огибая пустоши Ренга, вела плохонькая дорога в Приречье и Камышовый Дом. Брали с собой кто что успел. Иной находчивый делец ухитрялся даже снять и погрузить на телегу дорогую черепицу с господского дома, не говоря уж о собственном скарбе, а другой ехал с пустыми руками и радовался, что удалось наскрести монет, дабы купить место в караване жене и детям. Цена тягловой животны выросла до небес — за тощего осла, что едва тянул два пуда груза, давали три полновесных золотых, а хороший молодой верблюд мог обойтись в два десятка.