Чингиз-хан
Шрифт:
С аппетитом поглощая принесённое, я размышлял над странным сном.
Когда тот же монах вернулся, чтобы забрать грязную посуду, я уже собрал вещи в дорогу.
– Отецнастоятель просит прощения, что не смог проводить вас. Сегодня ночным поездом он уехал в столицу на заседание Синода, где будет решаться его дальнейшая судьба. Новый настоятель вчера уже принял дела, – произнёс монах извиняющимся тоном. – Ещё отец-настоятель просил принять от него в дар эту Библию. – Монах показал на книгу с ярким контрастным тиснением золотого православного креста на чёрном бархатном переплёте. В этот момент солнечные лучи через небольшое окно под сводчатым потолком проникли в келью и коснулись лежащей на тумбочке книги. Золотой крест засиял неземным огнём, наполняя комнату мягким неярким свечением. Молодой монах стал креститься
– Она даст вам веру! – тихо напутствовал монах. – Берегите её.
Поблагодарив, я положил подарок в сумку поверх вещей и застегнул замокмолнию. Честно говоря, там уже лежала одна купленная мной вчера в монастырской лавке Библия в новеньком переплёте попроще. Я специально приобрёл её для супруги. Но отказываться от подарка отца-настоятеля было неудобно.
В аэропорту перед посадкой в самолёт я вынул из сумки подарок старого монаха и переложил в мягкий пакет с ручками, рассчитывая, что всё-таки полистаю церковную книгу во время полёта. Свою большую дорожную сумку с вещами я сдал в багаж. Но после плавного отрыва самолёта от взлётной полосы я задремал и проспал до самой посадки. Пакет с толстой книгой весь полёт простоял у меня в ногах под креслом. Так с ни разу не открытой старой Библией в пластиковом пакете я ступил на землю своего родного города.
В багажном отделении аэропорта мне долго не выдавали сумку. Все прилетевшие со мной пассажиры этого рейса давно уехали, а я, потеряв всякое терпение, всё ещё ждал свои вещи. Уже не надеясь получить обратно большую чёрную дорожную сумку, я увидел её в руке направлявшегося ко мне милиционера. Подойдя ко мне, сержант вежливо извинился и пояснил, что кто-то хотел украсть мои вещи, но стражи порядка вовремя вмешались. Правда, жуликов задержать не удалось. Милиционер попросил проверить содержимое. Прямо при нём я открыл замокмолнию. Всё как будто было на месте. Всё, кроме купленной в монастыре Библии. Но я не очень расстроился, потому как был рад, что мне вообще вернули сумку. Уже дома я не обнаружил и фотографии. Той самой, что стояла в келье друга. Вот это меня по-настоящему огорчило.
Но вскоре я забыл об этих странных происшествиях.
Подаренную Библию с золотым крестом я поставил в шкаф на самое видное место под стекло, так ни разу и не удосужившись раскрыть её.
Месяца через три, когда весна уже готовилась плавно перейти в лето, по случаю дня рождения моей супруги у нас дома собрались немногочисленные гости – наши близкие и друзья. В середине вечера подруге моей жены приглянулась старая книга в чёрном переплете с тиснением золотого креста. Она попросила разрешения её полистать. Я торжественно открыл дверки книжного шкафа и достал запылившуюся Библию с верхней полки. Подав её гостье, я стал рассказывать всем сидящим за столом странную историю появления этого фолианта в нашем доме. Гости слушали с интересом.
– Посмотрите, здесь что-то написано! – перебив мой рассказ, неожиданно воскликнула женщина.
– Не удивительно, – со смехом ответил я. – Ты ещё посмотри, может, и картинки там найдёшь.
– Это не Библия! Здесь совсем другой текст, – отстраняясь от книги, удивлённо произнесла подруга жены.
Меня словно ударило током. Почему-то вспомнился сон, увиденный в монастыре, и предупреждение друга: «Очистись от Сатаны!» Я рванулся к гостье, выхватил из рук растерявшейся женщины раскрытую на середине Библию и увидел, что почти вся она состоит из вклеенных страниц, исписанных мелким ровным почерком. Только титульные листы принадлежали настоящей старой Библии. «Здесь – истина о мироздании!» – пришли на память слова седого монаха. Захлопнув книгу и всё ещё не до конца осмыслив произошедшее, я огляделся. На меня в молчании смотрели ничего не понимающие гости. Надо было как-то сглаживать возникшую неприятную ситуацию. Собравшись с мыслями, я изобразил на лице само обаяние и с нарисованной улыбкой произнёс:
– Совсем забыл… конечно, это не Библия. От неё здесь только переплёт.
Заметив, что никто ничего не понимает, добавил:
– Хотел скрыть от жены, но раз вы уже узнали, признаюсь: я пробую себя на литературном поприще… пишу роман.
– Молодец! – воскликнули присутствующие. Возникшее было напряжение разрешилось само собой. – Дашь почитать?
–
Когда закончу, обязательно, – пообещал я и взглянул на супругу. По её глазам я понял, что она мне не верит.– Потом объясню, – тихо шепнул я жене и вышел в другую комнату.
Оставшись наедине с таинственной книгой, я сразу же раскрыл её. Знакомый почерк друга страницу за страницей заполнял почти весь старый фолиант. Но вчитываться в смысл ровно написанных строк и каких-то формул и графиков сейчас я не мог. Спрятав Библию в бельевом шкафу, я вернулся к гостям. Теперь моим самым большим желанием стало побыстрее спровадить всех из квартиры, чтобы иметь возможность спокойно почитать.
Но пришлось вначале помочь жене убрать посуду, подмести пол, прежде чем я снова взял в руки чёрный переплёт с золотым крестом и, закрывшись в комнате на ключ, открыл первую страницу.
Несомненно, такого мне ещё не приходилось видеть. Совсем не подходящая для ведения записей священная церковная книга, манера письма и та таинственность, с которой мне вручили её, тянули скорее на серьёзный детектив, чем на безвинную случайность. Хотелось разобраться, в чём дело. Я перевернул все триста с лишним исписанных листов и на задней обложке Библии увидел приклеенный к внутренней стороне обложки конверт, подписанный почерком друга: «Дневник». Вскрыв конверт, я убедился, что листков в нём немного. Аккуратно сложенные один к одному, старые тетрадные листочки местами были надорваны, смяты и разглажены. Их оказалось всего двенадцать. Поэтому чтение я решил начать именно с них. Переписываю дословно:
«Среда.
Начинаю вести дневник, потому что не знаю: кто и откуда я? Боюсь потерять память совсем. Решил, что лучше буду записывать всё, что со мной происходит. Это хоть какая-то ниточка, связующая меня с прошлым.
Уже несколько дней я провожу в лечебнице, именуемой в народе сумасшедшим домом. Жить здесь можно, если привыкнуть к палате на двадцать мест, вечно грязному белью, дурно пахнущему чужим потом и хлоркой. Кормят в этом заведении сносно: три раза в день хлебом, жидкой кашей без соли и каким-то еле тёплым отваром, называемым санитарами «чаем», только почему-то совершенно без сахара. На окнах и дверях стоят решётки. К ним тоже можно привыкнуть. Соседи мои – мужики разного возраста – сильно не докучают. Был, правда, один, который, завидев меня, постоянно клянчил: «Отдай Васе ключи!». Вася – так, наверное, звали его самого. Но какие ключи? Этого понять было невозможно. Но стоило мне только, по совету санитара, прикрикнуть на надоедливого соседа, как тот сразу же замолкал и начинал тихо плакать, как обиженный ребёнок. В такие минуты мне было жаль его и я давал ему свой кусочек хлеба, припрятанный под подушкой. Вася успокаивался. И я к нему уже почти привык, но его вдруг куда-то забрали. Теперь на его кровати лежит крепкий мужик. Он больше молчит, глядя в потолок, и ни на кого не обращает внимания. Совсем не похож на сумасшедшего.
В нашей большой палате не скучно: кто разговаривает сам с собой, кто, наоборот, всё время молчит, кто-то плачет, кто-то громко смеётся. И так целыми днями. И никто ни на кого не обращает внимания. На прогулки нас не выводят. Ко всему этому я постепенно привыкаю. Единственное, что не даёт мне покоя, – моя память. Вернее, её отсутствие. Трудно воспринимать происходящее, когда в твоей жизни одна лишь пустота: до – ничего, только какие-то несвязанные между собой туманные обрывки воспоминаний, и после – тоже, наверное, ничего хорошего. Но я помню своё имя – Андрей. Хотя не знаю, чего ещё ждать от жизни? Кто я?
Четверг.
Сегодня ко мне приходил человек в форме. Я знаю такое слово – милиционер. Но больше ничего вспомнить не могу. Человек в форме назвался следователем. Он говорил о какой-то экспедиции, расспрашивал о каких-то убийствах, называл разные фамилии. Но у меня после разговора с ним только разболелась голова. Я ничего не вспомнил. Тогда он дал мне ручку и сказал, чтобы я расписался в бумаге. Рука сама выводила какую-то каракулю вместо подписи под текстом внизу исписанного листа. Но свою фамилию я так и не вспомнил. Потом меня отвели обратно в палату… Болит голова. Хочется есть.