Черти поневоле
Шрифт:
– Интересно, откуда у вас такие сведения? – спросил Костя.
– Я улицу мету, многое замечаю, – пояснил Рудольф, – еще и не то могу порассказать. Экскаваторщик Агафонов, например, Люську-насос заставлял догола раздеваться, якобы скульптуру лепил, а на самом деле за ней голышом по саду бегал. А его жена им в это время магнитофон заводила! Это же разврат!
– Это не разврат, – сказал Евстигнеев, – это аморалка. Разврат, это когда…
– Хватит трепаться, – перебил его Шлоссер. – Пойдем к Маланье, пока она спать не легла!
Они бодро вышли за калитку, только Лисипицин
Дом Маланьи был погружен во тьму. Слабое зеленоватое свечение время от времени пробегало по окнам и гасло.
– Где они квартируют? – строго спросил Шлоссер.
– А… Э… Туточки! – проворковал Лисипицин и ткнул в окно, выходящее во двор.
– Затихарились, – прошептал Костя. – Придется стучать.
Он подошел поближе и легонько ударил пальцами в стекло.
– Кто там ломится? – послышался изнутри недовольный голос.– Небось опять этот козел Лисипицин? Серый, скажи ему – хрен тебе, а не проценты!
Шлоссер многозначительно улыбнулся и посмотрел на Лисипицина.
– Честное слово, не знаю, о чем они говорят! – зашептал Рудольф. – Бред какой-то! Что за проценты? Почему козел? Провокация, чистая провокация!
– Сейчас выясним, – сказал Костя, – сейчас все узнаем!
Он откашлялся и громко произнес:
– Внимание! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Сдавайтесь без боя и выходите по одному!
Едва он произнес эти слова, как окно распахнулось и в нем появились две жуткие рогатые головы. Один был вылитый баран, а другой, трехрогий, с длинной извивающейся шеей. Оба светились интенсивным зеленым светом, а с кончиков рогов слетали яркие беззвучные искры. Вокруг них все было освещено страшным мертвенным сиянием. Это были настоящие исчадия ада, существа, способные привести в трепет всех лесных жителей вкупе, несмотря на их моральную закалку!
Трехрогий изогнул, словно адский лебедь, свою длинную шею и просипел:
– Не гони пургу, начальник. Все путем!
При виде страшилищ Костя невольно попятился и наступил на ногу Лисипицину. Рудольф заверещал как свинья, а из окна на них уставилась еще одна жуткая рожа.
– Хата полна чертей! – заорал Евстигнеев, подскакивая на месте.
– Е равно эм цэ квадрат! – глухо выругался Шлоссер и, с ходу набрав ошеломляющую скорость, ринулся наутек. Через секунду перед окном остался только Лисипицин.
Гнусные ухмыляющиеся рожи уставились на него.
– Ну что, братаны, тащим его к себе?
– Давай, хватай, а то жрать нечего!
– Иди, мы тебе твой процент отдадим!
Лисипицина охватил ужас, какого он не испытывал никогда в жизни. Рудольф знал, что перед ним Эдик и его подельщики, но… Горло внезапно сузилось, так что он не смог произнести ни одного звука, даже жалкого мышиного писка, зато ноги, помимо его воли, понесли Рудольфа огромными скачками
куда-то по дороге, и он даже не сразу понял, что не успел развернуться и бежит спиной вперед!Через мгновение Лисипицин обогнал Костю, Евстигнеева и Шлоссера. А еще через несколько секунд он влетел в кусты акации, где, мгновенно запутавшись в ветвях, замер и притворился сучком, как это делают хамелеоны.
А теперь настала пора вернуться на полчаса назад и узнать, что же произошло с Эдиком и его гвардией.
Полуживые, взмокшие от непосильного труда, братки наконец-то добрались до Маланьиного дома. В окнах было темно, и дверь оказалась заперта.
– Бабуля, это мы! – прохрипел Эдик, обессиленно усевшись на сундук.
Толкать перегруженную тележку оказалось нелегко, тем более что она все время норовила перевернуться. Труднее всего пришлось Серому. Он примостился рядышком, поставил гирю на колени и принялся с хрипом и хлюпом втягивать в себя бодрый ночной воздух. В глазах у него вращались разноцветные круги, ноги дрожали, шея, не в силах держать голову, ложилась на грудь.
– А говорят, своя ноша не тянет! – ворчал Колян, с опаской поглядывая на Толяна. Тот светился, как лампочка, и беспрестанно искрил.
– Бабуля! – жалобно повторил Эдик. – Открой!
Скоро они увидели мрачное Маланьино лицо, прижавшееся к стеклу. Нос у бабки казался сплющенным, как у боксера.
«Вон оно что! – очумело подумал Эдик. – Маланья спортом занималась! Крутая…»
Хозяйка с минуту подозрительно разглядывала своих жильцов и, наконец узрев сундуки, бросилась открывать дверь.
– Заноси, только тихо! – приказала она. – Свет специально не зажигаю, чтобы не увидел кто!
Команда Эдика, подвывая от чрезмерных усилий, втащила сокровища в комнату… Бабка тотчас появилась в дверном проеме.
– Ну давай, кажи! – коротко приказала она.
Внутри у Эдика все буквально скрутилось от злости, но сил сопротивляться настырной хозяйке не было. Страшно хотелось пить. Вдобавок болело все, что могло болеть: ушибленная бетонным столбиком нога, уши, руки. Неравномерно, но противно ныло туловище. Почему-то болели рога.
Шеф поднял на Маланью затуманенные глаза и махнул рукой.
– Сама смотри!
Сказав это, он дотянулся до стола, где стоял стакан с мутной жидкостью и разом выплеснул его себе в глотку. По комнате, как невидимый торнадо, пронесся удушающий запах носков.
– О, йес! – обреченно прошептал шеф и рухнул на раскладушку.
В это время как раз и постучал Костя. Он только не учел одного момента: братков уже ничем нельзя было напугать. Даже не глядя в окно, Серый прошептал:
– Это лесник с механиком!
– Ясный пень! – отозвались братки и выглянули наружу.
Увидев братков, так сказать, в непосредственной близости, ни Костя, ни Шлоссер, ни Евстигнеев не выдержали. Древний иррациональный страх перед призрачными чудовищами оказался сильнее доводов рассудка. Друзья постыдно бежали, а братки закрыли окно и принялись приводить шефа в чувство. Тем временем Маланья распахнула сундуки и погрузила лопатообразные ладони в золотую разносортицу.